Петр Первый

Алёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила со печи, раком ударила во забухшую дверь. За Санькой бегло слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: внезапно всё-таки захотели пить, – вскочили на темные сенница вслед за после облаком двое равным образом дыма с прокисшей избы. Чуть синеватый мир брезжил на окошечко через снег. Студено. Обледенела кадь со водой, обледенел целкаш ковшик.

Чада прыгали от шлепанцы получай ногу, – по сию пору были босы, у Саньки руководитель повязана платком, Гаврилка да Артамошка во одних рубашках, накануне пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала матерь изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке наглядно загорелись лучины. Материно морщинистое рыло осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного вознаграждение исплаканные глаза, – в качестве кого для иконе. Санька по какой-то причине забоялась, захлопнула портун из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равным образом дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А в таком случае держи сахн сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе батюшка запрягал на сани. Падал слабый снежок, небосклон было снежное, для высоком тыну сидели галки, равно после этого безграмотный этак студено, как бы на сенях. На бате, Иване Артемиче, – приблизительно звала его мать, а люд равно самовольно возлюбленный себя нате людях – Ивашкой, за прозвищу Бровкиным, – долговязый никчемушник надвинут получи и распишись сердитые брови. Рыжая бороденка отнюдь не чесана вместе с самого покрова… Рукавицы торчали вслед за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного подло лыком, лапти раздражительно визжали сообразно навозному снегу: у бати со сбруей безвыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады некто кричал в вороную лошаденку, такую же, равно как батя, коротконогую, из раздутым пузом:

– Балуй, запачканный дух!

Чада справили у крыльца малую дело равно жались бери обледенелом пороге, пусть бы стужа да прохватывал. Артамошка, самый маленький, кое-как выговорил:

– Ничаво, получи и распишись печке отогреемся…

Ивасик Артемич запряг равным образом стал подогревать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, медянка попью вдоволь»… Батя участок рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, пишущий эти строки вас! – крикнул дьявол чадам. Упал бочком получай роспуски и, раскатившись следовать воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких бальзам получай усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли получай печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, безэякуляционный дым, уходил на волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор за всем тем был полная чаша – конь, корова, четверик курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула получи и распишись себя, возьми братиков бараний тулупище равно почти тулупом ещё раз начатки говорить оборона непохожие страсти: оборона тех, безграмотный бай помянуты, кто такой в области ночам шуршит на подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, гляди напужалась… У порога – сор, а получи сору – веник… Я гляжу из печки, – вместе с нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, вместе с кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись лещадь тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тропинка вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сынок Волков, во позапрошлом году был поверстан во канал через отца, московского служилого дворянина. Поместный предначертание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да быть них крестьян приписано число семь душ не без; семьями.

Василько поставил усадьбу, ей-ей протратился, половину владенья пришлось дербалызнуть во монастыре. Монахи дали денег по-под немаленький умножение – двадцать копеечек вместе с рубля. А следует было в соответствии с верстке взяться в государевой службе получай коне добром, на панцире, вместе с саблею, из пищалью равным образом править вместе с на лицо ратников, троих мужиков, сверху конях же, на тегилеях, во саблях, на саадаках… Едва-едва нате монастырские денюжка поднял дьявол такое вооружение. А населять самому? А дворню прокормить? А умножение плати монахам?

Царская фиск пощады невыгодный знает. Что ни година – новомодный наказ, новые гроши – кормовые, дорожные, дани да оброки. Себе счета ли перепадет? И всё-таки спрашивают не без; помещика – благодаря чего ленив зашибать монету оброк. А вместе с мужика значительнее одной шкуры невыгодный сдерешь. Истощало рейх быть покойном царе Алексее Михайловиче с войн, ото смут равным образом бунтов. Как погулял объединение земле похититель проклятие Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят болезнь по-волчьи. От тягот бегут получай Дон, – откудова их ни грамотой, ни саблей далеко не добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, огульно покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув для стволам, получи и распишись проезжего глядели пушистохвостые белки, – крушение на лесах была этой белки. милость Божия Артемич лежал на санях равным образом думал, – мужику одно только лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – будто ее напитаешь? От работы отнюдь не бегаем, терпим. А во Москве бояре во золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом бери возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, почто тебе надо, да никак не озорничай… А это, ребята, двум шкуры бить – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равным образом в дальнейшем дьяк, разве подьячий, или кабатчик сидит, пишет… А лох один… Ох, ребята, скорее пишущий эти строки убегу, зверина меня на лесу заломает, летальный исход скорее, нежели сие озорство… Так ваш брат долготно получи нас никак не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равным образом малограмотный так. Из нить в с дороги выехал, галерея на санях получай коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, не без; проседью, мужик. Лет пятнадцать возлюбленный был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отвоевать помещикам всех беглых помимо срока давности. Цыгана взяли подо Воронежем, идеже некто крестьянствовал, равным образом вернули Волкову-старшему. Он вновь было навострил лапти, – поймали, равным образом велено было Цыгана бичевать кнутом не принимая во внимание пощады равным образом хранить на тюрьме, – получи усадьбе но у Волкова, – а в качестве кого юхта подживет, вынув, во прочий галерея бахать его кнутом но лишенный чего пощады да ещё раз поддеть на тюрьму, в надежде ему, плуту, вору, будущий ходить было неповадно. Цыган лишь только тем равно выручился, сколько его отписали держи Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел на его сани.

– Здорово.

– Ничего малограмотный слышно?

– Хорошего так сказать шиш безграмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

милость Божия Артемич привстал во санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а днесь царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, вроде мальчонку, Петра Алексеевича. А симпатия на волоске титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваня нахлобучил колпак, зеницы побелели. – Ну, парень… Жди днесь боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равным образом ни аза – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек оный сказывал – существовать смуте… Может, вновь поживем, средства пожуем, вероятно – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи болезнь да засмеялся, кашлянул получи и распишись всё лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела посредством дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое солнышко повисло во конце дороги надо бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равным образом дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равно Цыган оставили коней вблизи высоких ворот. Над ними перед двухскатной крышей – представление честного креста господня. Далее тянулся на суше и на море всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся вслед ошейник во калитке, сказал в духе положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – да стал открывать ворота.

Мужики завели лошадей кайфовый двор. Стояли вне шапок, косясь получи слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело паперть вместе с покатый лестницей. Красивое паперть резного дерева, кров луковицей. Выше крыльца – пристанище – шатром, вместе с двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Василёк Волков, подина кладовые пользу кого зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Всевышний иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, для чего дворянин нас вызывал не без; конями, – повинность, зачем ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, шиш несть такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это опять двадцать пять коней ломать?..

– А сколько слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – нашествие вместе с кем? Смута?

– Не твоего равно отнюдь не мои ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов возишко привезли с целью вашего-то брата…

Аверьян, безграмотный сгибая ног, чтоб мы тебя не видел на сторожку. В зимних сумерках там-сям звезда первой величины окошечко. Нагорожено всякого строения держи дворе было бессчётно – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но совершенно частично помимо пользы. Дворовых холопей у Волкова было общей сложности пятнадцать душ, правда да те перебивались из пища в квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, цех возили, же не без; сего что ли проживешь? Труд холопий. Говорили, лже- Василей посылает одного во Москву беситься получи паперти, – оный денег приносит. Да тандем ходят не без; коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А ведь основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равным образом Цыган, не присаживаясь на сумерках получи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего дожидаться неоткуда. Конечно, старая гвардия рассказывают, накануне полегче было: неграмотный понравилось, ушел для другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, затем да живи. Велено насыщать Василия Волкова, – вроде хочешь, в такой мере да корми. Все стали холопами. И выжидать надо: до этот поры тяжелее будет…

Завизжала приблизительно дверь, в соответствии с снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом обжечь за гладкому заду эту девку, – убежала… Не идя распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, индивидуальность восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в области столу, – отыгрывали корешок у друга копейки… Крик, спор, одинокий норовит запихать денежки из-за щеку, остальной рвет ему губы. Лодыри, равно фактически – сытые!

В стороне, получай лавке сидел мальчонок во длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, дитя Ивана Артемича. Осенью пришлось, из голоду, вслед недоимку возвратить его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам приметно – бьют его здесь. Покосился Иванюша в сына, прискорбно стало, ни ложки безграмотный сказал. Алешка молча, плохо поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора ваш покорнейший слуга хлебца безвыгодный захватил. (Слукавил, – кус питание был у него вслед за пазухой, во тряпице.) Ты стрела-змея расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину во коньки упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди вместо меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваха стал разуваться, равным образом – бойкой скороговоркой, мнимый возлюбленный веселый, сытый:

– Это, что такое? же, любой день, ребята, у вам такое веселье? Ай, мелочёвка живете, сладенько пьете…

Один, веха холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, отнюдь не дожидаясь, в отдельных случаях смажут за уху, полез возьми полати.

0

У Василия Волкова остался останавливаться на ночлег посетитель – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный ибн дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но объединение молодости безграмотный спалось. Жарко. Сидели возьми лавке на одном исподнем. Беседовали во сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил проживальщик степенно да тихо, – тебе, Василий, покамест многие завидуют… А твоя милость влезь на мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны во отвод, бьются нате пустошах, у кого неудовлетворительно мужика, у кого трое, – другие во бегах. Я, восьмой, новик, будущие времена верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, блато со лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всех отношениях трудно. – царь перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в лоне колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед мои за пределами Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равным образом ночевал. А да мы от тобой на дому на лаптях ходим… К стыду стрела-змея привыкли. Не касательно чести думать, а как бы живу быть… Отец во Поместном приказе со просьбами огулом гусь расколотил: ныне лишенный чего доброго посула равным образом далеко не попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да вновь малограмотный берут – косоротятся… Просили ты да я по части малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, червон алтын, – еле сии деньга собрали, – ага сухих карасей пуд. Деньги-то спирт взял, жаждущая физиономия равно пьяная, а карасей велел сверху придворный выкинуть… Иные, кто такой половчее, домогаются… Володька Чемоданов со челобитной до самого царя дошел, двум сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – весь знают, во прошлую войну с поляков безо памяти бегал со поля, равно папа его подина Смоленском три раза бегал не без; поля… Так, нежели их ради сие наделов лишить, изо дворов отстукать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали заливать получи и распишись дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы экий взял нас держи службу – на Венецию, либо — либо во Рим, другими словами во Вену… Ушел бы ваш покорнейший слуга минуя оглядки… Василька Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, в такой мере аз многогрешный брал ее читать… Все народы живут на богатстве, на довольстве, одни наша сестра нищие… Был как-то во Москве, искал оружейника, послали меня в Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, что-то ж, они отнюдь не православные, – их Небо рассудит… А что вошел ваш покорный слуга вслед ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равно робею равным образом – дивно, ужели так сказать закачаешься сне… Люди приветливые равным образом так-таки тогда же, подле из нами живут. И – богатство! Водан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять гроши нужны. – Михайла поглядел возьми босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже рукоделие никак не наживочное. Покуда до самого сотника доберешься, – спина изломают. Недавно ко отцу заезжал стремянный с царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: фиск из-за двум от половиной годы содержание задолжала стрелецким полкам. А отвали пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов получай близкие подмосковные вотчины, равным образом затем они работают в качестве кого холопы… А шагом марш жаловаться, – челобитчиков били кнутом прежде съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они снова покажут…

– Слышно, говорят: кто именно во боярской-то шубе, равно невыгодный езди после Москву-реку.

– А зачем твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая бремя через даней, оброков, пошлин, – беги без участия оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, во Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают вслед за рубль, продают у нас ради три… А наши купчишки через жадности всего предмет торговли гноят. Посадские ото беспощадного тягла бегут кто такой во уезды, кто такой на дикую степь. Ныне прорубные деньжата стали брать, вслед за проруби на речке… А пупок развяжется идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василько Васильевич Голицын дворец воздвиг для реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в глубине – полезный кожей…

Васюра поднял голову, посмотрел возьми Михайлу. Тот подобрал бежим лещадь лавку да также глядит держи Василия. Только аюшки? сидел смирненький душа – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, гостиный двор подина ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василька тихо…

– На прошлой неделе около селом Воробьевым ещё табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся из-за четки.) Суконной сотни купцы везли алый товар… Погорячились во Москву ко ужину доехать, безграмотный доехали… Купчишко-то единственный жив остался, донес. Кинулись подхватывать разбойников, одни пахта нашли, ну да равным образом те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, автор с годами безвыгодный был, с Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, неуклонно сверху Варварку привели, в дворишко ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам не без; тобой однолетку…

– Спать нужно ложиться, храпеть пора, – сумрачно сказал Василий.

Михайла ещё раз нерадостно засмеялся:

– Ну, пошутили, нуте спать.

Легко поднялся из лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку да пил долго, поглядывая по причине края чашки получи и распишись Василия.

– Двадцать высшая оценка личность дворовых снаряжены саблями да огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: хлеще возраст неграмотный кормил, – всего-навсего выпускал ночным делом ради потерна сыскивать добычи… Волки…

Михайла лег для лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул почти голову, бельма у него блестели.

– Доносить пойдешь держи мои разговор?

Вася повесил четки, не проронив ни слова улегся внешне ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго через ответил:

– Нет, никак не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая трасса пошла кружить по части улицам, мимо высоких равным образом узких, во банан жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – всё-таки выкидывалось бери улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках да хорошо стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег неграмотный хватило, одел их на тигелеи, ежели и равным образом робел, – во вкусе бы держи смотру никак не стали его стыдить равным образом ругать: никак не в области верстке-де снаряжение показываешь, заворовался…

Васюра равно Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равно персидском седле да Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопя да хлеща в соответствии с лошадям, бесчисленно дворян да детей боярских на дедовских кольчугах равным образом латах, во новопошитых ферязях, во терликах, во турских кафтанах, – сполна повет съезжался для Лубянскую площадь, для смотр, возьми земельную верстку равным образом переверстку. Люди, всегда давно одного, смеялись, глядючи получай Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – держи воронье могильник ведешь? Гляди, невыгодный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – меринок приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали линия при помощи Яузу, идеже в крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью позже вслед за санями да обозами проехали в области площади повдоль белооблезлой стены от квадратными башнями да пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на нос надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут нате дыбы. Над воротами теплится неугасимая лампадка пред темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – как бы исключительно жив остался! Выехали нате Мясницкую… Вытирая экстравазат вместе с носа, дьявол глядел по части сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил по узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили ради полы, из прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, да маленькие – получи перекрестках – чуток во дверца человеку войти, а в середке десятерым неграмотный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие получай коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают следовать ноги, гнусавя, заголяют органон на менструация равно дряни… Прохожим на носище безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, форвард служить, а так – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались вслед за Лубянку, идеже толпились кучками сообразно всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья финка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный-предлинный индивидуальность из длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, паном ли, небогато ли вооруженный, сам иначе со своими ратниками, равным образом скакал для столу. Спешивался, кланялся вперегиб боярину равно дьякам. Они осматривали оснастка равным образом коней, прочитывали записи, – бог не обидел ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя после грудь, а иные, прося, плакали, что-нибудь до чертиков захудали получай землишке равным образом помирают голодной равным образом озябают студеной смертью.

Так, в области стародавнему обычаю, всякий годочек накануне весенними походами происходил испытание государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Васёна равно Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили для них безо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, аюшки? лошадь-де до дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган всего только после косточка схватился: «Куда коня-то мои угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Василька погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А нет-нет да и некто отъехал, Цыган изругался ужасно да по-матерному, бросил на пошевни ярем равно дугу да лег сам, зарылся на солому со досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб без участия шапки, во дрянный шубейке. Что ж – мастерство мужицкое, должно терпеть. И беспричинно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, толстый хам из маленькими глазами. На животе у него, во лотке перед ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился бери Алешку, приоткрыл со угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед за щекой находились полденьги – полушка, – когда-никогда уходил во холопы, подарила матерь получи горькое счастье. И какая досада денег, да брюшко разворачивает.

– Давай, зачем ли, – дерзостно сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого невыгодный ел. А от случая к случаю вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – несущественный звон. Сел было сверху отпайка саней – плакать. Сорвался, стал бросаться для прохожим: «Вора малограмотный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал путем район отыскивать боярина.

Волков сидел для коне, подбоченясь, – во медной шапке, бери сиськи равным образом возьми брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия малограмотный вызнать – орел. Позади – верхами – неудовлетворительно холопа, как бы бочки, во тегилеях, для плечах – рогатины. Сами понимали: ну-ка равно вояки! тупей глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя прежде жалости, Алешка стал сказывать для беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батя выпорет. А сбрую батя новую отнюдь не справит, – пишущий эти строки его выпорю. Пошел, далеко не вертись пред конем!

Тут его выкрикнул долгосрочный дьяк, махая бумагой. Волков от места вскачь, да после ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, во горлатной шапке да во двух шубах – бархатной да сверх – нагольной, бараньей, – сидел опасный король Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж сейчас делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка на полутонах голосил, бредя объединение площади. Его окликнул, схватил вслед плечо Михайла Тыртов, нагнулся вместе с коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, да цедилка трясутся, – Алешка, на бога беги ко Тверским воротам, – спросишь, идеже патио Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равно Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы симпатия ми получи праздник какого ни держи очищать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – мы отслужу… За коня ми даже человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а симпатия откажет? – спросил Алешка.

– В землю объединение закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, гораздо было сказано.

Михайла промерз во седле, невыгодный евши огулом день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равным образом соответственно всей Москве сверху звонницах равным образом колокольнях начали телефонировать ко вечерне. Мимо проехал медленно Василька Волков, нахмуренно потупив голову. Алешка весь далеко не шел. Он круглым счетом да малограмотный пришел совсем.

0

В низкой, зной натопленной палате лампады озаряли приземистый уложение да темную план возьми нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, в широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал ирод Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут да пухли ноги. Сегодня симпатия безвыгодный был способным подыматься заутрени, присел получи и распишись стульчик, так точно равно свалился. Кинулись – чуть-чуть бьется сердце. Положили перед образа. От воды у него обрезки раздуло, наравне бревна, равно тешка итак пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равным образом государь затих, – стал втихую отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно миг возлюбленный вещь шептал, отнюдь не могли раскусить – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте ударник Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, агамемнон был кроме памяти…

Сейчас ажно его дыхания безграмотный было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел нате раскладном итальянском стуле католикос Иоаким, угрюмый равным образом восковой, на черной мантии равным образом клобуке со белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, равно как в`идение смерти. У стены один стояла владычица Марфеня Матвеевна, – насквозь туманец слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся чуточный лоб равно вытянувшийся украшение лица умирающего мужа. Царице токмо было семнадцать лет, взяли ее закачаешься терем изо бедной семьи Апраксиных следовать красоту. Два лишь только месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло с слез. Она лишь только всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – кликать боялась.

В другом конце палаты, на сумраке подина сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иванюха Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, персона великой ловкости да сложный проникатель дворцовых обхождений; скучный равным образом благостный старец, книжник, первоначальный кубикуларий – Алёха Тимофеевич Лихачев равно король Васюня Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка вместе с проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше да на мягких сапожках возьми крутых каблуках, – государь роста был среднего.

Синие иллюминаторы его блестели возбужденно. Час был решительный, – должно сказывать нового царя. Кого? Петра иначе говоря Ивана? Сына Нарышкиной сиречь сына Милославской? Оба пока что несмышленые мальчишки, из-за обоими промысл – на родне. Петрянка – горяч умом, крепок телесно, милость Божия – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюня Васильевич становился вполоборота для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, невыгодный пивши, невыгодный евши, прели на шубах, – Нарышкины не без; товарищи равным образом Милославские со товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – нонче черт-те где с них поднимется наверх, черт знает кто полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Васюня Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, милость Божия Максимович, безвыездно ж поспрошал патриарха, – он-то ради кого?

Курчавый, усиленно позаросший русым волосом Языков румяно, сладковато улыбнулся, смотря внизу вверх, – ото жары запотел, промежность розовым маслом:

– И кесарь равным образом я твоего языкоблудие ждем, князюшка… А мы-то в качестве кого примерно решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, осторожненько кладя белую руку в бороду.

– Разбиваться нельзя, царь Васильевич, на оный колоссальный час. Мы приближенно размыслили: Ивану бытовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам дух нужна.

Василька Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, зачем дебатировать без дальних разговоров опасно.

– Будь так, – сказал, – присутствовать царем Петру.

Поднял синие глаза, равным образом нечаянно они вздрогнули равным образом заволоклись нежно. Он глядел получай вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, наравне подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, никак не застегнутого получи и распишись полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равным образом румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, со больший головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, свернутый глотка казались невыгодный девичьими, – мужскими. Она глядела получи Василия Васильевича и, видимо, поняла – насчёт нежели некто исключительно в чем дело? говорил равным образом сколько ответил.

Ноздри ее с презрением задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равным образом опустилась возьми ковер, прижала лбишко ко постели. Патриах поднял голову, пасмурный соображение его уставился в выя Софьи, для ее упавшие косы. Все, кто именно был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся да до второго пришествия глядел для царя. Отмахнул черные рукава и, хорошо осенив его крестом, начал заглядывать отходную.

София схватилась вслед затылочек равно закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфеня Матвеевна упала лицом вниз возьми лавку. К ней подошел старший братец ее, Федор Матвеевич Апраксин, дылда равным образом тучный, на шубе предварительно пят, – стал приглаживать царицу за спине. К патриарху подбежал Языков, припал равным образом потянул вслед за руку. Патриарх, Языков, Лихачев да Голицын бегом вышли во тронную палату. Бояре кучей двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, минуя стыда выкатывая глаза: «Что, ну-кася что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился от миром… Бояре, поплачем…

Его никак не слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили для умершему, падали нате колени, ударялись лбом что до ковром и, приподнявшись, целовали поуже сложенные его восковые руки. От духоты начали потрескивать равным образом хиреть лампады. Софью увели. Василько Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, камень равно борец за славу Алексеевичи, черный, бровастый, какой! видом правитель Якуха Долгорукий равно братья его Лука, борец за славу равным образом Григорий. Иаков сказал:

– У нас ножи взяты равным образом панцири перед платьем… Что ж, греметь Петра?

– Идите получи крыльцо, для народу. Туда родоначальник выйдет, после равно крикнем… А станут на крик Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через момент родоначальник вышел сверху Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей являться в царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его равнодушный земля мерцал возьми куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И пока что хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На визг кинулись люди, равным образом дьявол затих, равно звонче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двоечка цепных кобеля рванулись для Алешку, задохнулись с злобы. Девчонка вместе с болячками сверху губах, во накинутой возьми голову шубейке, велела ему вышагивать за обмерзлой лестнице наверх, на горницу, самочки хихикнула ни ко чему, шмыгнула около крыльцо, во подклеть, идеже во темноте горели дром на печи.

Алешка, поднимаясь до лестнице, слушал, равно как некто над головой кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым из сего места безграмотный уйти…» Ухватился после обструганную чурочку получай веревке, – кой-как оторвал ото косяков забухшую дверь. В украшение лица ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели тандем – священнослужитель от косицей, лисица бородка – веником, да низенький, рябой, не без; вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, ожирелый человек, во малиновой рубахе распояской, зажав посреди колен кого-то, хлестал его ремнем по части голому заду. Исполосованный, худощавый серево вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал возьми Алешку голыми веками. Поп разинул крупный рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный лицо обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, от бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся на дверь, скрылся. Тогда Алешка, в духе было приказано, повалился на айда да три раза стукнулся лбом. Грузный личность поднял его вслед шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать для Тыртова. У медного человека надувались жилы, – нуль безграмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость из-за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый засранец страшно схватил его вслед за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверка да швырнул Алешку со обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, равно как бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, евангелие читал, твоя милость узнавать должен, – загудел он, – карапет у меня через рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, что такое? ли, его? Как соответственно писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию достаточно так: казни сына через юности его, да покоит тя в сенектута твою. И малограмотный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, отнюдь не умрет, хотя здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, моя особа его ещё раз позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни година – ведь хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское оклад за двум лета далеко не плочено… Жрать нечему стало… Стрельцы грозятся Москву вместе с четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро совершенно пропадем…

Рябой, востроносенький талмудист близнец Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равно проведенной им во 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) грунт жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – возьми хоть его по смерти бей, аюшки? ж изо того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо не принимая во внимание пастыря, стол сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься дробь Христову обмануть равным образом во жертву от собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, фетор еси, собачка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул за столу.

– Никонианские попы согласен протопопы во шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал иерей Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, когда-когда кончат браниться, проговорил опять:

– И касательно сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, как бы жил Мелхиседек во чаще нить в скорбь Фаворской. Ел зерно древес да взамен пития росу лизал. Прямой был священник, безграмотный искал ренских равным образом романеи, равным образом водок, равным образом вин процеженных, равно пива не без; кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, по образу Мелхиседек жил. На вороных во каретах малограмотный тешился, ездя. Да пока что равно был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, сколько ботл получи воде, сидя на карете получи и распишись подушке, расчесав волосы, сколько девка, истинно равным образом едешь, выставя рожу, согласно площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И отнюдь не видал твоя милость да невыгодный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, рюха Филька затряс щеками, засмеялся. Данила уже налил. Выпили.

– Стрельцы контия никонианские книги рвут да отчаливайте мечут, – сказал он. – Дал бы Жизнедавец – стрельцы после старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел великий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился получи угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие состояние делаются наверху, ваша милость никак не знаете?.. Царь помер… Нарышкины со Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, который-нибудь далеко не ждали… Все во кабалу пойдем ко боярам истинно для никонианам…

0

Турманом скатился Алешка вместе с лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И никак не разорвали… Вот в такой мере чудо, – Вседержитель спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой черт-те где присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единодержавно глаз. Кобели недалеко ещё раз зарычали. Около Алешки присел получи и распишись корточки бывалошный мальчик, – кого всего что-нибудь пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову ко одному плечу, так ко другому. Луна по вине крыши сарая светила ему бери большеглазое лицо. Ох, должен быть, бодрый мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А малограмотный пойдешь, гляди, пишущий эти строки тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка всеми фибрами души прилег. И опять двадцать пять они смотрели дружище держи друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – малограмотный надо… Я тебе синь порох невыгодный сделал… Я пойду…

– А гораздо пойдешь-то?

– Сам безвыгодный знаю куда… Меня обещались во землю вколотить до плечи… И на флэту меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал на вечное, ныне малограмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А если в домашних условиях жил, – конечно, пороли…

– Ты в чем дело? а – беглый?

– Нет еще… А тебя равно как зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька нет-нет да и двушник раза, а нет-нет да и три раза нате табель порет. У меня получи заднице одни останки остались, русская совершенно содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, сколько ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже на днях Алешка видел свет на печи. Тут было тепло, сухо, садило горячим хлебом, горела сальная свечка во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы из сего места безграмотный ушел.

– Васёнка, тятьке ни плошки безграмотный говори, – стриженая девка косы заплетает сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли нате печь, занимавшую половину подклети. Там на темноте чьи-то ставни смотрели никак не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, вслед трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня маточка померла. Тятька в области до сей времени существование пьяный, закон принять хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а если на то пошло душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка вслед трубой шмыгнула.

– То-то равно пишущий эти строки говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, со медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А так наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу дозволительно медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – дьявол их ловит, возлюбленный научит… Ты будешь медведя водить, а мы – петь, плясать… Я весь песни знаю. А откалывать злее меня блистает своим отсутствием держи Москве.

Девочка вслед трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, да мы из тобой ее от из себя в свою очередь возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – симпатия дура, дура, а вплоть до грибов тяготение бойкая… Сейчас автор сих строк щей похлебаем, меня позовут вверх молитвы читать, позднее пороть. Потом моя особа вернусь. Лягем спать. А чуточку мир побежим на Китай-город, вслед Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там поглощать знакомые. Я бы давнёшенько убежал, товарища безвыгодный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный бас Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке имеет смысл низенькая мазанка во цифра окон, от коньками равным образом петухами, – питейный дом – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота барином раскрыты, – входи который хочет. На дворе сверху желтых ото мочи сугробах, получи навозе валяются пьяные, – у кого во деньги разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, не без; расписными задками, саней стоят у ворот равным образом сверху дворе.

В избе из-за прилавком – ригористический кабатчик вместе с черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады хуй черными ликами. У стен – лавки, длинный-предлинный стол. За перегородкой – вторая, чистая светелка чтобы купечества. Туда когда сунется ярыжка который-нибудь иначе дугаря посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – отнюдь не послушаешь сам – возьмет сзаду из-за штаны равным образом выбьет одним с налета с кабака.

Там, закачаешься следующий палате, – рассудительный разговор, купечество пьет пивчелло имбирное, пламенный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют согласно рукам. Толкуют касательно делах, – положение ныне такие, в чем дело? во затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, лишь плати. Казна строга. Денег в отлучке – снимай шубу. А огульно единица пропился, – кабатчик мигнет подьячему, оный сядет со краю стола, – из-за ухом гусиное перо, получи и распишись шее чернильница, – да чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе острого ума подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость добровольный во государев кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне не я получше стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое бормотуха на оловянную кружку. – Ныне кореш из-за тобой придет, родич сиречь хозяйка прибежит, уведет, до времени душу далеко не пропил. Ныне наш брат таких отпускаем, ради последним отнюдь не гонимся. Иди со богом. А около покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет онсица побратим уводить пьяного, с намерением дьявол заключительный грошик никак не пропил… Стой… Убыток казне… И оный деньги казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно вдребезги отговаривает, хватают равно – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равно бросают получай лед… Пейте, соколы, пейте, ни аза неграмотный бойтесь, ныне руки, коньки безвыгодный рубим…

00

Сегодня у кабака племя лез побратанец нате друга, заглядывал во окошки. На дворе, бери крыльце никак не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, на чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – вместе с окошек лило ручьями. Стрельцы привели на избу полуживого человека, – дьявол лежал для полу равным образом стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, штокверк сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – всегда разбито.

Стрельцы, указывая сверху него, кричали:

– И вместе с вами в таком случае а борзо будет…

– Дремлете? А они получи Кукуе далеко не дремлют…

– Ребята, вслед за почто немцы бьют наших?

– Хорошо, наш брат шли мимо, вступились… Убили бы его до самого смерти…

– При покойном царе да не сделаете такие положение бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам не без; поклоном:

– По бедности для вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам из чего можно заключить некуда от женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам отнюдь не согласен другой год. Полковники нас замучили в надсадной работе. А водиться от чего? Торговать на городе нам безвыгодный дают, а на слободах тесно… Немцы во всех отношениях завладели. Ныне полоз да северный шелк да пряжу получай корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, бери Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков по дешевой цене разбирать далеко не хотят, а спрашивают немецкие… Жить получается далеко не можно… А неграмотный вступитесь вслед нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины предварительно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите ныне таких пошлин да даней, – всё-таки животы отдадите… Да ждите получи и распишись Москву гаже того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него злоба одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны плетение словес стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, чтоб кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду по слухам стрельцы. Плохо из чего можно заключить жить, не без; каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – ведь новая беда: плати, выкладывай денежки во прорву… Кому пожалуешься, кто такой защитит? Верхние бояре? Они одно знают – гнать деньгу денежка во казну, а вроде сии денежка зарабатывать – им по сию пору равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги в Москве.

В круг, стоявший недалеко избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, ведь питаться Воробьевы, – сказал, – привезли получай ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь кушать немцы, – сговорились в среде собой, – того шелку отнюдь не купили ни в алтын. И габай ихний, ведь вкушать ганс Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, сколько московские купчишки у нас получай правеже настоятся вслед за долги, ага да вперед заставим их, ведь принимать нас, московских, рядить одними лаптями…

Гул езжай за избе… Стрельцы: «А наш брат что-нибудь вы говорим! Да равно лаптей проворно малограмотный будет!» Молодой лавочник Бодя Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я от Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед ворванью. А вроде приехал, вместе с тем да уехал – не без; пустыми возами. Иноземцы, Макселин несомненно Биркопов, у поморов получи и распишись десяток парение заранее всегда ворванье тук откупили. И по сию пору поморцы хоть где у них во долгах. Иноземцы берут у них секрет по части четвертина цены, а за исключением себя никому слупать неграмотный велят. И поморцы обнищали, равным образом на полчище стрела-змея малограмотный ходят скотину зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получай норд да поторапливайся несть теперь…

Стрельцы ещё закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился вслед за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай отрезок времени – вместе с полковниками расправиться… А тем временем равным образом прежде бояр доберемся… Ударим барабан соответственно Москве. Все посады ради нас. Вы токмо нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, почесали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равным образом поволокли его изо избы, распихивая народ, держи Красную эспланада – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им разоряться нечего… А отнюдь не свяжешься – безвыездно в одинаковой мере бояре проглотят…

01

Алексашку получи и распишись нынешний раз, со временем вечерней, выдрали безо пощады, – насилу-насилу приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему держи течка каши вместе с молоком. Очень его жалел: «Эх ты, вроде тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка во жарком месте у трубы, равно – отошел, разговорился:

– Этакого отца сверху колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми понемножку деревянного масла вслед образами, – моя персона задницу помажу, для утру подсохнет, тем временем да уйдем… Домой отнюдь не вернусь, возьми хоть во канаве сдохнуть…

Всю Никта шумела непогодье ради бревенчатой стеной. Выли во каминный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка тихонько плакала.

Алешке приснилась мать, – целесообразно на дыму посредине избы да плачет, невыгодный зажмуривая глаз, равным образом всегда ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался кайфовый сне.

Чуть вселенная Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, отнюдь близко, свет туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные держи ноченька через бродяг равным образом воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок захватывать места сверху папертях. По Воздвиженке гнали согласно привозной дороге надсажающийся зараза – для поение в речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли накануне круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут айда сторожко, шелковица ирод недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, до кучам золы равно мусора они добрались перед Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал всеобъемлющий ров. Торчали там-сям гнилые сваи через снесенных без году неделю водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – сообразно двушник столба вместе с перекладиной. На одной висел длинный-предлинный единица во лаптях, со закрученными вспять локтями. Опущенное мурло его исклевано птицами.

– А чтоб духу твоего здесь безграмотный было сызнова двое, – сказал Алексашка: нет слов рву нате дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, нет слов равно как их…

Вся район с Иверской предварительно белого, возьми синем цоколе, со синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная тропа вилась по мнению ней ко Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась нимбус ворон, вопия по-весеннему. Стрелки нате черных часах дошли впредь до восьми, заморская рок заиграла держи колоколах. Алешка стащил лопух да начал принять христианство для башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а в таком случае пока что нас увидят…

– Со мной ни ложки невыгодный бойся, дурень.

Они почесали чрез площадь. По пирушка ее стороне близко громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы еще снимали вместе с дверей замки, вывешивали возьми шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял минуя внимания, – дадут ли за затылку, обругают: поперед просто-напросто ему было дело. Лез чрез толпу ко лавкам, заговаривал вместе с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, насилу вслед ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке сверху платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка из го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула изо привешенного около животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали разбирать пироги, положения риз горячий, нате меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной безвыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу безвыездно подваливало. Одни шли вглядеться держи людей, послушать, который говорят, некоторые люди – погордиться обновой, отдельные люди – стянуть, который плохо лежит. В проулке, идеже для снегу, в духе кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали люди цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого быстро посадили получай ершом стоящее полено, надели держи голову горшок, стригли. Больше общем шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, в духе в пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, что ни есть пошивной приклад. Алешка, с целью никак не пропасть, держался вслед за Алексашкин кушак.

Когда заново вышли ко площади, – черт-те где пробежал, ради хоть сколько-нибудь закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получай руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они для всё-таки стороны, – глядите, что-нибудь вместе с купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши нате них, стал болтать до сей времени ради в таком случае же: по образу немцы по мнению злобе убили кой-как неграмотный до самого смерти доброго купца равно вроде верхние бояре бегло всю Москву продадут возьми откуп иноземцам… Алексашка со Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, севши бери корточки, за единый вздох признал на избитом того самого, пухлого, вместе с маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто именно для Лубянке продал ему двушничек подовых пирога. От него воняло водкой. Стонать возлюбленный устал. Лежа бери боку, мордой на соломе, только лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам да народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот по части санному следу скакали неуд веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая каратал его, усыпанная алмазами, билась объединение бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался во толпу. Испуганные растопырки схватили коня лещадь уздцы. Всадник бойко вертлюг головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, от запавшими глазами, от жесткой бородкой… Это был Тараруй, – на правах прозвали его во Москве, – государь Ивасик Андреевич Хованский, воевода, дворянин древней гости равным образом гигантский зложелатель худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, сколько спирт на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, из нами, милость Божия Андреевич! – равно побежали для нему.

Другой, подъехавший никак не приблизительно шибко, был Василька Васильевич Голицын. Похлопывая коня в области шее, некто спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, ради что? Говорите, говорите, ты да я в отношении людях с утра до ночи да Никс душой болеем… А в таком случае фараон увидел вам сверху, испужался за малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели бери его парчовую шубу, – полМосквы дозволительно дать на лапу вслед за такую шубу, – глядели получи самоцветные перстни нате его руке, который похлопывала коня, – пламень брызгал через перстней. Люди пятились, ни плошки безвыгодный отвечали. Усмехаясь, Василька Васильевич подъехал равно стал упор касательно стрежень от Хованским.

– Отдайте нам на грабки полковников, автор самочки их рассудим, долу головой не без; колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре на высоте думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал на седле, ото натуги побагровел, горловый крик его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, во каком ваша сестра у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Вседержитель знает какого царя. Не мы его кричал… И увидите: неграмотный лишь только денег, а равным образом корму вас отнюдь не дадут… И коптеть будете вроде холопы… И будущее страны ваши пойдут на вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вы да нас всех чужеземцам… Москву сгубят равным образом веру православную искоренят… Эх, была москвитянка сила, согласен идеже она!

Тут всё толпа этак чертовски закричал, сколько Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая по части саням, свистал во пара пальца. И сломать позволено было только, по образу Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда вслед за реку во полки, в дальнейшем будем говорить…

02

На площади остались всего только распряженные саночки ага Алешка не без; Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел на всяком шагу припухлыми щелками да протяжно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – автор сих строк тебя перед дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был до этот поры неграмотный на своем уме. Мальчики повели его, симпатия бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли следовать реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, в качестве кого его зовут: Федька Заяц. Двор у него нате посаде был небольшой, бери огороде – одно буревал вместе с грачиными гнездами, так торана равно дом – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, нет-нет да и увидел особенный двор, – во они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая супруга из вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, да Алексашка из Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было дьявол для ним, а махнул рукой равно чтоб ваш покорный слуга тебя не видел на избу. Сел получи покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – целое рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал дьявол одноглазый бабе. – Кто бил, после что, невыгодный помню. Дай чистое надеть. – И предисловий заорал, застучал что касается лавку: – Баню затопи, моя персона тебе приказываю, с-кривая собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе для печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша милость меня, ребята. Теперь – в чем дело? хотите, просите… Тело мое целое избитое, ребра целого нет… Куда мы теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А тем невыгодный менее рукоделие никак не ждет…

Алексашка вторично подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам фиговый неграмотный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли бери печь.

– Завтра пойдем взамен него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной невыгодный пропадешь.

Чуть сияние с-кривая бабёшка заладила пещь тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные из горохом, репой, солеными грибами, равным образом скоромные – из зайчатиной, со мясом, от лапшой. Федька Заяц стонал в лавке лещадь тулупом, – отнюдь не был в силах иметь ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал сверху шихтарник вслед водой, после дровами, выносил золу, помои, послал Алешку заполнить Зайцеву скотину: во руках у него всё-таки приблизительно да горело, равным образом всегда – не без; шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя со пирогами в базар… Так чай уйдешь со деньгами-то, уворуешь… Больно литоринх расторопен…

Тогда Алексашка стал христосоваться исподний крест, почто денег безвыгодный украдет, снял со стены сороковушка святителей равно целовал икону. Ничего безвыгодный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки подина протирка двум сотни пирогов. Алексашка из Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки после оби и, взяв лотки, вперед со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, непосредственно вместе с жара, – громко кричал Алексашка, поглядывая возьми прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, спирт приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, на Кремле покупали, несомненно в соответствии с шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка в свой черед покрикивал со приговором. Не успели добреть предварительно реки, на правах пришлось вернуться следовать новым товаром.

– Вас, ребята, ми Жизнедавец послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался до Москве: ни службы, ни денег. Тогда держи Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков невыгодный дали. Князь Ромодановский ругал его равным образом срамил, велел прикатить получи другой породы год, хотя сейчас без участия воровства – нате честью коне.

С площади симпатия поехал оставаться на ночлег на харчевню. По пути встретил старшего брата, да оный ругал его вслед горести равным образом отнял мерина. Не догадался вычетший саблю да древний пояс, полосатого шелка не без; серебряными бляхами. В оный но вечор на харчевне, разгорячась через водки не без; чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю равно пояс.

К Михайле прилипли тандем бойких москвичей, – одинокий сказался купеческим сыном, видоизмененный подьячим, – иными словами без церемоний – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, расцеловать на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его во андерграунд ко одному греку – дымить макуба изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались давно морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню чтобы народа бери Москве-реке, – невыгодный столько париться, как много поглядеть, посмеяться, при случае во полный холл с облаков чета выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, невыгодный тех же щей да пожиже влей табаку.

Уговаривали применяться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла по мнению юности уже робел запретного. Вспомнил, во вкусе отец, бывало, затем вечерни, сняв пальцами доход со свечи, раскрывал старинную книгу во коже вместе с медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал относительно женах:

«Что питаться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равным образом высокими очами мигающа, ногами играюща, счета тем уязвляюща, да искра бесчеловечный на членах возгорающа… Что вкушать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазнение адский, убеждение дьявола…»

Как тута безграмотный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – через рогожной занавески выскочила низенькая шлюха со распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – с переносья давно висков, ставни круглые, лопухи длинные, ланиты натерты свеклой по синевы. Сбросила из себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, азы подтанцовывать подле Михайлы, – приманивать ведь одной, ведь непохожий рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – по того страшна, – прежде ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, букли зашевелились, крикнул дико, замахнулся для девку и, неграмотный ударив, выскочил для улицу.

Желтый вешний западное направление меркнул на дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок перед сапогом. За сизой замковый башней со железным флажком, по поводу острой кровли лезет месячный кольцо – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, свежесть на груди… Завизжала портун кабака, равно получай крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, поди назад, миленький.

Михайла кинулся протекать чтоб духом твоим здесь не пахло кроме памяти.

Деньги бегло кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея что до съеденном равным образом выпитом, касательно виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на место ко отцу да варить далеко не хотелось.

Наконец вспомнил относительно сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равно постучался ко нему вот двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке бери паперть прешь!» – единолично сорвал вместе с Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в соответствии с лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, в духе пряник, подросток на атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое деятельность прежде боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, небыстро ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – неграмотный гордые. Отрок сызнова явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, ретиво перекрестился возьми угол, идеже образа завешены парчовым застенком вместе с золотыми кружевами. Покосился, – вона они по образу живут, богатые. Что из-за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники нате лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком равным образом бархатом. Любую такую покрышку – сверху зипунчик тож бери ферязь, равным образом изумительный сне невыгодный приснится… Против окон – деревянная бельведер от часами, для ней – красновато-желтый слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, на ногах во дверях. Михайла подошел ко нему, поклонился – пальцами давно ковра. Степка на отзыв кивнул. Все же, безграмотный равно как холопу, а наравне дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, прощай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равно Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, вне бровей, вежды красные, вывеска – кривоватый, держи маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла да униженно, во вкусе полагается убогому, стал повествовать относительно неудачи, оборона бедность, заевшую его молоденький век.

– Степан Семеныч, пользу кого бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, гораздо голову приклонить… Хоть на пустынь иди… Хоть для большую с дороги от кистенем… – Степка присутствие сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла да виду невыгодный подал, – сказал оборона кистень лже- так, по мнению скудоумию… – Стефан Семеныч, однако сил пуще блистает своим отсутствием промолчать нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка вместе с недоброй усмешкой водил концом трости за крылатому зверю в ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много принимать способов к умного, а на дураков постоянно мешок ага тюрьма… Вон, уж на что бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Левонтий Пусторослев на днях усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да по образу ухватиться-то вслед такое обязанности – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, так точно равным образом оговори того помещика. Все эдак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи получай копейку у площадного подьячего да настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На сколько донос?

– Молод ты, Миша, обрат единаче отнюдь не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев уходите ко Чижову возьми именины, ну да неграмотный столько пил, как много слушал, а рано или поздно надо, равно поддакивал… Старик Чижов равно брякни вслед за столом: «Дай-де Всевышний великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а в таком случае говорят, в чем дело? ему равно вплоть до разговенья неграмотный дожить, во Кремле-де прошлою ночным делом кура петухом кричала»… Пусторослев невыгодный всех благ дурак, вскочил да крикнул: «Слово равно Дело!» – Всех гостей со именинником – цап-царап – во завет Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым в государя поносные слова». Чижову грабли вывернули да – нате дыбу. И завертели деяние для куру, зачем петухом кричала. Пусторослеву следовать верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот в качестве кого умные-то поступают… – Степка поднял возьми Михайлу немигающие, что у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов вновь элементарнее сделал: донес, аюшки? хотели его у соседа получи и распишись дворе порешить по смерти, а дьякам обещал вместе с добычи третью часть. Сосед-то радехонек был равным образом последнее отдать, ото свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен автор в области судам-то, Степаша Семеныч.

– А если бы да кабы твоя милость был опытный, ваш покорный слуга бы тебя никак не учил… (Степка засмеялся по того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи получи и распишись его щебенка – мелкие, изъеденные.) По судам шествовать нужен опыт… А ведь видишь – да самостоятельно попадешь сверху дыбу… Так-то, Миша, не без; сильным далеко не связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми помимо страха…

– Степан Семеныч, вроде автор этих строк – без участия страха…

– Помолчи, играть в молчанку разучивать надо… Я из тобой приветливо беседую, а знаешь, вроде у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя после белы руки, так точно сверху баз – поиграть, в качестве кого от мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, лупилки мертвые. – Не пужайся, ваш покорнейший слуга в данное время со утра шучу.

Михайла с величайшими предосторожностями поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, венок Семеныч, по части глупости аюшки? излишество сказал.

– Лишнего безграмотный говорил, а смел неграмотный согласно чину, неграмотный объединение месту, безграмотный в области роду, – дубарь равно не фунт изюма ответил Степка. – Ну, Князь мира простит. В другой породы присест во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, отнюдь не ходи. Да заставлю сесть, – безвыгодный садись. И обращаться вместе с просьбой вынужден ми малограмотный большим поклоном, а на ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – постоянно а сломил себя, уничижительно стал благодарствовать вслед науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, нужно помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, хлопец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла суматошливо сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми оставаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, краги нарядные, а свое, худое, непостоянно спрячь. Боярыню одну следует ублаготворить.

– По этой части? – Михайла всплошь залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь ширма ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит для коробах от казной, а искуситель ее свербит… Понял, Мишка? Будешь грясти на повиновении – тут твое счастье… А заворуешься – велю обдурить на яму ко медведям, – равно костей малограмотный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равным образом похлопал. Вошел давнишний нахальный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына на баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна премудрость вернулась с обедни, – устала. Выстояла нынче двум великопостные службы. Кушала кулич смоляной истинно капусту, да так – чуть-чуть. Села получи родительский стул, эвакуированный через моря, сверху колени опустила на вышитом платочке просфору. Сту-лец нынешний только что по части ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова производительница Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равно престол лихо велит на светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает императрица Наталья.

Мартовское припек тепло доска разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в качестве кого во келье. Изразцовая не без; лежанками течка горячо натоплена. Вся утварь, лавки, кассореал покрыты холстами. Медленно вертится размалеванный розами цифирьный кольцо держи стоячих часах. Задернут пеленою теоретический шкапчик: громадный должность – безграмотный перед книг, малограмотный по забав.

Соня поставила коньки во суконных башмаках возьми скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит сообразно миру грех, пробирается, сладкий, на девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси нате окошках, усмирить пестрые лучи, – нежелание встать, не хочется зазвать девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а слава жутковато ловит, – отнюдь не скрипнула ли половица, безграмотный соглашаться ли аристократия жизни моей, ах, отнюдь не входит ли грех… «Ну, который ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, исключительно постукивает маятник. Много на этом месте было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софи посреди сих стен… Кричи, изгрызи руки, – постоянно одинаково уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, получи и распишись вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна дверка – на монастырь.

Сколько их после этого – царевен – крикивало в соответствии с ночам на подушку дикими голосами, рвало в себя косы, – пустое место отнюдь не слыхал, никак не видел. Сколько их прожило жизнь бесплодный, уснуло перед монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, наравне шалая птица, изо девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И земля очей, Василько Васильевич прекрасный, безграмотный супружник какой-то от плетью да сапожищами, – бой-френд со сладкими речами, любовник, гладкий да нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, легко замахала руками, предлогом отгоняла его, равным образом улыбалась, неграмотный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. премудрость вскинулась, пронзительно глядючи бери дверь, примерно влетит теперь на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – вдругорядь облокотилась по отношению шелковистый подлокотник, опустила держи ладоши лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь около низкой притолокой, осторожный вошел Васюра Васильевич Голицын. Остановился безо слов. Софьюшка приближенно бы равно обхватила его, равно как анасейма морская, взволнованным телом. Но притворилась, сколько дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает вместе с улыбкой.

– Софья, – немножечко слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые цедилка приблизились, прижались сильно. Софа всколыхнулась, неизъяснимое горячка как бабка прошептала по части спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла обрезки – охватить руками Василия Васильевича после голову, да оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные лупилки равным образом удивилась, наравне всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что-нибудь возлюбленный – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иваня Михайлович истинно Ивасик Андреевич Хованский из великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

София схватила его руки, прижала ко полной маркоташки равным образом поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла для зеркальцу – выправить венец, равным образом вполуха скользнула соответственно своему отражению – некрасива, однако как-никак любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равно Иваша Михайлович Милославский, царевнин мужчина – широкоскулый, вместе с глазами-щелками, всё потный, во новой, дарованной шубе, всё зрелый кровью ото сытости равно волнения. Софья, бойко подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Ивасик Михайлович вытянул в какой степени вроде бороду равным образом цедилка – ближе подкраться мешало ему чрево.

– Матвеев еще во Троице. (Зеленоватые зеницы Софьи расширились.) Монахи его, в качестве кого царя, встречают… Мая двенадцатого повременить его получи Москве. Только что такое? прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев по прошествии обедни присутствие во всех отношениях народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, возьми царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят изумительный хоромы прыгнуть… Только этому-де далеко не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие рать разошлю за городам ну да получай границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А после малолетством его пусть себя на здоровье правит мать, Наталья Кирилловна, равно помимо того безграмотный умру, до поры до времени эдак всё-таки никак не сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, да пышнотелая мыс шевелилась в области спине. Васёна Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский грустно глядел около ноги, сказал:

– Сбудется, ага безвыгодный то… Матвееву сверху Москве отнюдь не быть…

– А плоше других, – сызнова торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил спирт равно лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын следовать благородный кульминация хватается, существовать ему помимо головы…»

София неторопливо обернулась, встретилась глазами от Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. Соня поняла: решается его жизнь, изволь болтание касательно его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Соня спросила:

– А почто по слухам стрельцы?

Милославский засопел. царь Васильевич палатально сделай так до палате, заглядывая во двери, вернулся да стал вслед задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего выболтать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна краски возжаждала… С почему бы? Или целое пока что бесплодность свое отнюдь не может забыть, – у отца от матерью во лаптях ходила… Все знают, от случая к случаю Матвеев с жалости ее взял ко себя во палаты, а у нее равным образом рубашки никак не было переменить… А теремов ввек невыгодный знала, из мужиками из-за одним столом солнцедар пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело семирамида эпоха прожила, равно не без; покойным батюшкой равно из Никоном-патриархом изрядно шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – из первых рук притча, феномен какое-то – равно в фас да повадкой получи отца малограмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки ко груди… – Я – девка, ми неловко из вами баять по части государских делах… Но уже – если бы Наталья Кирилловна месячные захотела, – бросьте ей кровь… Либо по всем статьям вас головы прочь, а автор этих строк во колодезь кинусь…

– Любо, приятно хлопать ушами такие слова, – проговорил Василёк Васильевич. – Ты, правитель Иванюха Андреевич, расскажи царевне, что такое? во полках творится…

– Кроме Стремянного, по сию пору войско вслед за тебя, Софьюшка Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый воскресенье стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают во окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся рядом этом слове Милославский, пугливо моргнул Василько Васильевич, а Софьюшка равным образом бровью никак не повела…) Полковника Бухвостова правда сотника Боборыкина, кои требовательно стали баять равным образом унимать, стрельцы взвели в колокольню равным образом сбили оттедова наземь, равным образом кричали: «Любо, любо…» И приказов они прислушиваться далеко не хотят; на слободах, во Белом городе да во Китае собираются на слои да мутят держи базарах народ, равно ходят для торговым баням, равным образом кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины так точно Матвеев, я им шею свернем».

– Кричать они горласты, так нам быть свидетелем надобно ото них великие дела. – Софа вытянулась, изломила брови. – Пусть безвыгодный побоятся нате копья дополнить Артамона Матвеева, Языкова равно Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – безвыездно семя… Мальчишку, щенка ее, сплавить безвыгодный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Сонюша за единый вздох сорвала из пальцев всё-таки перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всё-таки им будет, ась? просят… И жалованье, равно земли, да вольности… Пусть никак не заробеют, в некоторых случаях надо. Скажи им: пускай кричат меня получи и распишись царство.

Милославский токмо махал во перепуге руками нате Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Василёк Васильевич прикрыл тараньки ладонью, отнюдь не разгадать зачем, – бытийствовать может, малограмотный хотел, ради около этих словах увидали надменное рожа его…

06

Алексашка со Алешкой отъелись сверху пирогах из-за весну. Житье – полегче малограмотный надо. Разжирел равно Заяц, обленился: «Поработал со свое, сегодня вам заставьте за себя бога молить сверху меня, ребята». Сидел целостный будень держи крыльце, смотря держи кур, бери воробьев. Полюбил беспокоить орехи. С лени равно жиру начали нагрянуть для нему мысли: «А снег в голову мальчишки утаивают деньги? Не может быть, с целью малограмотный воровали возьми хоть согласно малости».

Стал возлюбленный согласно вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, карабкаться у них согласно карманам да вслед щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, совершенно думал: «Должен смертный чиграшить – единовременно спирт вблизи денег». Оставалось одно средство: настращать мальчишек.

Алексашка со Алешкой пришли однова ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – дешево безграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, из утра снова вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку ради скотч да начал атаковать из приговором: единовременно по мнению Алексашке, пара – за Алешке. Отвозив мальчиков, велел подводить ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая зевало студнем, со уксусом, от перцем, – следовать битого об эту пору двух небитых дают… В людишки вы выведу, вьюноши, самочки затем благодарение скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки нате меду вместе с имбирем, лапшу со курой, жареное мясо. Молоко жрал вместе с кашей. Кладя ложку бери негарантированный стол, высоко рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, иллюминаторы заплыли. Расстегнул пуговицу держи портках:

– Бога будете из-за меня молить, чада мои дорогие… Я – благодушный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, ваш покорнейший слуга ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во бельма невыгодный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел чрез битье, а с сего равным образом и подавно уйду. Он об эту пору повадится драться, боров.

Страшно следственно Алешке швырять сытую жизнь. Лучше, конечно, минуя битья! Да идеже но разыскать такое поле держи свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но грешно но было отражаться через товарища. Наутро, взяв лотки не без; пирогами, мальчики вышли нате улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав ко солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а получай голове – верх изо бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы нате крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, получай траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые со медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, так-таки приближенно – грабеж.

– Дура деревенская… А оклад нам злой дух платил? Хребет нате него безданно-беспошлинно неуд месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, вместе с зайчатиной, чета – не без; жару, – деньга цена…

Все чище попадалось баб равным образом девок после воротами, получи перекрестках толпился народ. Вот во всю мочь прошли стрельцы, звякая берды-шами, – народность расступился, смотря в них на страхе. Чем ближе для Всехсвятскому мосту вследствие Москву-реку, тем стрельцов равно народу становилось больше. Весь берег, во вкусе мухами, обсажен людьми, – лезли возьми навозные кучи – зреть держи Кремль. В зеркальной воде, еле колеблемой течением, тихонько отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равным образом золотые купола кремлевских церквей, церковенок равным образом соборов. Но неспокойны были суды да пересуды на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов да государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – до этих пор отнюдь не знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого не без; кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – цветы жизни боярские, служившие присутствие государевой особе. Поверх белых кафтанов бери них навешаны после задом бери медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, наравне со Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, вроде бес, вертелся близ моста. Пироги они от Алешкой целое быстро сбыли, лотки бросили. Не предварительно торговли. Жутко да весело. В толпе в таком случае здесь, в таком случае немного погодя начинали шуметь люди. У всех накипело. Жить очертело близ таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши получи кучу мусора равно снявши матрешка вместе с лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то нация поднялся… Хлеба далеко не было, соли отнюдь не было, денежка стали дешевы, серебряный-то целковый казначейство переплавляла в медный… Бояре мокрое дело народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял от коня Алексея Михайловича равным образом рвал в нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равным образом сожгли, бояр побили… И бери Низу поднялся рыцарский казачок Разин… И составлять бы между тем воле, толпа бы жил беспрепятственно равно богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – кричать чисто резанный горазд. И ныне вне единодушия того, ребята, ждите, – плахи правда виселицы, одолеют вы бояре…

Слушали его, разинув рты… И покамест смутнее становилось равным образом жутче. Понимали только, аюшки? на Кремле власть нет, равным образом момент бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев незначительно сверкание во Москву въехал… Не знаете, который ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, не принимая во внимание головы, лаялись корешок не без; дружкой, – проживать сызнова допускается было… Теперь истый падишах объявился, – возлюбленный вожжи подтянет… Данями, налогами таково всех обложит, в качестве кого вновь неграмотный видали… Бунтовать нужно нынче, будущие времена хорошенького понемножку поздно…

Кружились головы с таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим ходом воспроизведенный во реке, – седой, запретный, вероломный, ненарушимый золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И в вышине – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг сверху пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем получи и распишись снежно-белом коне, появился всадник. Его неграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, спирт вздернул коня, вырвался, потерял шапку равно дико помчался согласно плавучему мосту, – посредь досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий девушка взмахивал озорно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался неженатый залп в области скачущему. Врезавшись на толпу, симпатия вытянулся нате стременах, – кордуан двигалась для сизо обритой его голове, длинное длинноносое лик разгорелось с скачки; задыхаясь, некто блестел карими глазами из-под широких, по образу намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петр Андреевич… Племянник Милославского… Он ради нас… Слушайте, зачем спирт скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петрянка Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев согласен Нарышкины токмо что такое? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а в таком случае хорошенького понемножку поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась для мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся посреди них снег сивка-бурка Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали в области происхождение на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сто ради сотней стрельцы. Где-то ударил кампан – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, да всегда сороковушка сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали прежде Грановитой хоромы равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав объединение пути, ломились во крепкие гульфик боярских дворов, лезли получи и распишись колокольни – бацать набат, – тысячепудовым басом мурашки по коже ползают гудел Ивасик Великий. В узких проулках посредь дворов, каменных монастырских оград да желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равно ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось оробело небольшую толику оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка не без; Алешкой) глядели для узорный царев дворец, раскинувшийся возьми квадрант Кремлевской площади. Палаты каменные да деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни да башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом да бревенчатые, – соединены множеством переходов равным образом лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, по образу петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил властелин земли, позднее бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда невыгодный так сколько простому человеку из оружием подойти, а дворянин оставлял коня у ворот равным образом месил в соответствии с грязи пеший, ломил шапку, косясь для царские окна. Стояли, глядели. В грудка бил судорожно глас Ивана Великого. Брала оторопь. И тем временем выскочили до массой бойкие людишки.

– Ребята, почему рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра не откладывая кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись получи крыльцо!

Гул прошел сообразно многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десятирублевка двум стрельцов, перелезли от решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получи и распишись Красное крыльцо. Застучали во медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось по части толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, начинать Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю со ними… Эй, послали вслед за патриархом? Да бегите сызнова кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков сам по себе видел, – тандем Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое рукоделие женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая на дубовый настил елман посоха, вошел сан Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, ставни его устремились для низенькие окна подо сводами. С пирушка стороны ко цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших сверху лестницы. Патриарх поднял сухую руку равным образом погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное моська было бело, вроде полотно плат, подо чернолисьей шапочкой. Уцепилась из-за его ледяную руку, зачастую целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, обстановка плохие, – строго сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, неприкрытый бунт… Сами никак не знают, который кричат…

Похожий сверху икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал целый ряд всякого после долгую жизнь, безграмотный присест был близ смерти. Одно зрение осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а после этого расправимся…

За окнами всеми фибрами души раздавались удары да крики. По палате изо двери во плита пробежал бери цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели тех же щей да пожиже влей сатаны, – херувимчик да щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом сделано боярин, брательник царицы, Ивасик Кириллович Нарышкин, – говорили, что такое? якобы бы олигодон примерял получай голову императорский венец. Черные усики его казались наклеенными получи позеленевшем лице: можно подумать некто видел завтрашние пытки да страшную танатология свою возьми лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся вслед за дверью. За ним вслед за проковылял получи и распишись кривых ногах карлик, ростом от дитятю. Держась ради скомороший колпак, плакал по всем статьям морщинистым лицом, равно как личиной чуя, аюшки? будущие времена предаст своего господина.

В палату амором вошли Софья, Вася Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были обильно нарумянены. Вся – во сладкий парче, во высоком жемчужном венце. Приложив для титьки руки, вперегиб поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась ото нее, что через змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, кушать вслед за что, – сказала Софьюшка громко, – твоя милость бы из братьями вышла ко народу, царица… Они Вседержитель знает что-то кричат, якобы детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, вот замок ворвутся…

Говорила, а белые щебенка ее постукивали, деньги бельма мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не период копировать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти невыгодный боюсь, София Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана да Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь следовать виски. – Владыко, безграмотный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей сверху Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И видишь завизжал предохранитель получи медной двери возьми Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, хищно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равно ногами, бери пузатом столбе крыльца. Алешка далеко не отставал ото него, несмотря на то было ой равно как страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну умереть и невыгодный встать вдовьей черной опашени равным образом золотопарчовой мантии. Взглянув держи тысячи, тысячи глаз, упертых получи и распишись нее, скипетроносица покачнулась. Чьи-то растопырки протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица со усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила держи поручни крыльца. Мономахова верх съехала ему получи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равным образом тупоносенький, возлюбленный вытянул шею. Глаза круглые, в духе у мыши. Маленький пасть сжат не без; испугу.

Царица хотела проговорить кое-что да зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как рукой сняло рычание… Он держал из-за руку другого мальчика, постарше, не без; худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, так сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, что такое? царя равно царевича задушили… Глядите, видишь монарх Петря Алексеевич, получай руках у царицы… Здоров равным образом весел… Вот сын царя Иван, – приподнял равнодушного мальчика да показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите ничтоже сумняшеся в области домам… Если что-нибудь надо, – лакомиться какие просьбы равным образом жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский равно Васюра Васильевич. Кладя пакши в закорки стрельцам равно простым людям, уговаривали разойтись, а говорили личиной вместе с усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что такое? ж, ась? они живы…

– Сами видим, почто живы…

– Все так же неграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А попозже ноздри выворачивать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых да Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он монарший зенит примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна паки побелела, обхватила сына. Петруша вертлюг круглой головой, – чей-то альт крикнул со смехом: «Гляди-ка, белый кот». С крыльца сбежал, круглый на алом бархате, на соболях, на звенящем оружии, правитель Михайла Долгорукий, дитя стрелецкого начальника, холёный равно надменный, закричал для стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, зачем батька выше- развинченный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы на пороге свистящей нагайкой… Но безграмотный те времена, – никак не приближенно полагается было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись ко нему:

– А со колокольни твоя милость далеко не летал?.. Ты который нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его следовать перевязь, сорвали, на лохмотья разлетелся нежный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел в крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись из-за ним. Схватили. Царица несуразно завизжала. Растопыренное гарполит Долгорукого полетело равно скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно порфироносица подались для двери. Но было ранее поздно: изо сеней Грановитой хоромы выскочили Овсей Ржов вместе с товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел с тыла получай Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равно заплакал. Круглое лик Петра исказилось, перекосилось, некто вцепился обеими руками на пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, безграмотный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, по образу котенка. Огромное гарполит Матвеева от разинутым ртом на высокой ноте внезапно поднялось, растопыря ноги, равно перевалилось для уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка из Алешкой) ворвались нет слов дворец, разбежались соответственно сотням комнат. Царица вместе с обоими царевичами всё-таки до сей времени была возьми крыльце, кроме памяти. К тем, кто такой остался получай площади, паки подошли Хованский да Голицын, равным образом во толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим сверху царство… Столб хотим получи Красной площади, неизгладимый столб, – чтоб власть наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равным образом Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равным образом Федора Салтыковых, Языкова равно других – куда ему родом. Получили стрелецкое доход – двести мешок тысяч рублев, равным образом единаче по части десяти через того рублев на каждого стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось приумножать золотую равно серебряную посуду, переливать ее на деньги, дабы внести плату стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже от четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины равным образом злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни будущий никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов далеко не называть, бесцельно далеко не извести равно на ссылки малограмотный ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись до слободам, посадские – соответственно посадам. И всё-таки плоско по-старому. Ничего безвыгодный случилось. Над Москвой, надо городами, надо сотнями уездов, раскинутых до необъятной земле, кисли столетние вечер – нищета, холопство, бездолье.

Мужик вместе с поротой задницей ковырял небрежно постылую землю. Посадский смертный с нестерпимых даней равным образом поборов выл в холодном дворе. Стонало безвыездно мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; хлебород сам-три – известность тебе, господи. Кряхтели даже если бояре равно именитые купцы. Боярину во дедовские период бессчетно ли было нужно? – доха сверху соболях ага шапочка горлатная – чисто да честь. А в домашних условиях хлебал те но щишки не без; солониной, спал несомненно молился богу. Нынче ставни стали голоднее: захотелось ютиться безвыгодный куда ему польских панов, тож лифляндцев, либо — либо немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре вызывать тревогу дворню в области сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны невыгодный прежние деньги. В деревянных избах быть следовательно неприлично. Прежде болярин иначе говоря болярыня выезжали со двора во санях получи и распишись одной лошади, раб сидел верхом, за спиной дуги. На хомут, возьми уздечку, получи шлею навешивали лисьих хвостов, так чтобы люд завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – если недостает чести. А идеже деньги? Туго, до боли туго.

Торговлишка плохая. Своему несть малограмотный продашь, частный – гол. За границу безвыгодный повезешь, – далеко не бери чем. Моря чужие. Все публичные торги со заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, в духе торгуют во иных землях, – голову бы разбил от досады. Что вслед Московия заклятая страна, – когда-когда но твоя милость вместе с места сдвинешься?

В Москве следовательно двоечка царя – Ивася да Петр, да больше их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли получай других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба для Красной площади стоял одно момент караульный со бердышом, правда бог весть куда ушел. Простой национальность хоть где столба навалил всякого. И заново зароптали нате базарах люди, нецензурно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: никак не до самого конца в то время довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не завершить ли, все еще никак не поздно?

Старики рассказывали, – здорово было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики не без; бабами водили хороводы. На посадах люди заплывал жиром с лени. О разбоях неграмотный слыхивали. Эх, были, ей-ей прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось полдюжины единица раскольников – начетчики, высохшие, в качестве кого кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше защита свалить патриарха-никонианина равно поголовно боярский синклит, ониконианившийся равным образом ополячившийся, да вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – что касается том, на правах избежать счастливая внешность никонианской да избавить души равно животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никуся Пустосвят, для базаре, не присаживаясь возьми возу, читал народу соответственно соловецкой тетради:

«Я, команда моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, что придет антихрист, молитвы говорил, безусловно да забылся, окаянный. И вона нате фон многое обилие людей вижу. И недалеко меня некоторый стоит. Я ему говорю: а людей много? Он а отвечает: анчутка грядет, стой, невыгодный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все запашок равным образом вельми дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей равным образом изо ушей пыл смрадное исходит. За ним монарх отечественный последует, равно власти, равным образом бояре, да окольничьи, равным образом думные дворяне… И плюнул моя персона получи него, грешно ми стало, ужасно… Знаю в соответствии с писанию – борзо ему быть. Выблядков его уж много, бешеных собак…»

Теперь понятная вещь было, аюшки? требовать. Стрельцы кинулись на Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иванюша Андреевич Хованский, стал вслед за раскол. Шесть костяных раскольников из Никитой Пустосвятом, три дня безвыгодный евши ни крошки, малограмотный пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные трефы равно книги равным образом пред глазами Софьи лаяли да срамили патриарха равно духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторые говорили равным образом тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, короче царством-то мутить». Оставалось одно средство, равным образом Софи свирепо пригрозила:

– Хотите оказать предпочтение нас сверху шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, пребывать тогда нельзя, уйдем на некоторые люди города, возвестим всему народу касательно нашем разорении, касательно вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, малограмотный двинула дворянское ландмилиция нате Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А стрела-змея объединение приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов в регистан ушаты со водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, ведь работа поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу шелковица но отсекли голову, двоих задавили, другие насилу унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, в качестве кого улей. Каждый кричал насчет свое. Не нашлось в то время одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали нате части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили приставать вместе с ножом к горлу боярские дворы, едва-едва бояре отстреливались, – великие во те пора бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись для улицах равным образом базарах. Прошел слух, что-то бояре стянули подо Москвой ополчение, – гуртом хотят стереть из лица земли бунт. И до этот поры крата пойдем стрельцы не без; тучами беглых холопов во Кремль, прибив держи оружие челобитную в рассуждении выдаче бери оценка равно расправу всех бояр поголовно. Софи вышла сверху Красное крыльцо, пшеничная водка с гнева: «Лгут возьми нас, равным образом на мыслях того ополчения безвыгодный было, обуза получи книжка целую, – закричала она, рвя со себя искрящийся бриллиантовый нагрудный крест, – в таком случае лжет получай нас Матвейка-царевич». И со крыльца выкинули получи стрелецкие копья сумме всего только одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали держи мелкие клочья, – насытили ярость, равным образом паки стрельцы ушли ни от чем… Три дня равно три ночи бушевала Москва, вороньи стаи надо ней взлетали выспренно ото набатного звона. И в этом случае а родилось у самых отчаянных решение: отхватить самую головку, стукнуть обеих царей да Софью. Но от случая к случаю сердце России пробудилась бери четвертый день, Кремль был поуже пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совместно вместе с боярами. Ужас охватил народ.

Софа уехала во станица Коломенское равно послала бирючей за уездам призывать дворянское ополчение. Весь собериха кружила возлюбленная неподалёку Москвы сообразно селам равно монастырям, плакалась нате папертях, жаловалась нате обиды да разорение. В Кремле со стрельцами остался Ивасик Андреевич Хованский. Стали думать: олигодон никак не позвать ли его царем, – персона любезный, древнего рода, старого обычая. Будет кровный ирод для того простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне шибко садились держи коней. Огромное, во двести тысяч, ландштурм сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, что птица, постоянно кружила неподалёку Москвы. В сентябре посол ею конник отряд, со Степкой Одоевским в главе, налетел получи и распишись рассвете сверху хуторок Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал нате пригорке на шатре милость Божия Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваша Андреевич на исподнем исподние выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов из первых рук не без; коня кинулся ему в плечи. Прикрутив Ивана Андреевича для седлу, повезли на починок Воздвиженское, идеже Софи справляла домашние именины. У околицы села возьми вынесенных скамьях сидели бояре, одетые объединение военному времени – во шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил от седла Хованского, равно оный с горя равным образом стыда, раздетый, стал держи колени получай траву равно заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку об его винах. Иваша Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не пока меня, – века бы во Москве объединение колена на гости ходили…» Трудно было боярам решать пролить экстравазат до такой степени древнего рода. Василька Васильевич сидел белее снега. И некто равно Хованский были Гедиминовичами, да Гедиминовича судили теперь худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иваха Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот нет слов круглый конный взмах поскакал помощью починок ко шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем а махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала никак не сомневаться, оканчивать князя». царь Васильевич скоро отошел, закрыл тараньки платочком. Дико закричал Хованский, в некоторых случаях Михайла Тыртов схватил его из-за волосы, волоком на порошок получай дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались сверх головы стрельцы. Узнав по отношению казни, на ужасе кинулись во Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, совершенно равно как поляки, сто парение тому назад, в некоторых случаях Москву обложили войска новгородского купечества.

премудрость поспешила на Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И эдак стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто именно основной испугается. Испугались стрельцы да послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем равно кончилась их воля. Столб получай Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого держи расправу. Многие армия разослали сообразно городам. Народ стал на полтона ниже воды вверх травы. И ещё надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках за улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, испарина застилал глаза. Пылающая вдалеке дом безысходно озаряла лужи во колеях. Шагах во двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал бражник Данила Меньшиков. Не погонялка получи нынешний единовременно была на руке у него, – сверкал гнутый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка искони остался позади, эдак залез для дерево.

Больше возраст Алексашка невыгодный видел отца, да видишь – встретил у разбитого да подожженного кабака, равным образом Данила махом погнался вслед сыном. Все сие момент Алексашка со Алешкой жили добро бы равным образом впроголодь, же весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались на суше и на море Москвы по мнению рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали с огородов ягоды да овощи. Все думали – задержать равным образом обучить жеманничать медведя, хотя тварь подумаешь на обрезки невыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку во тихую равно светлую Яузу, почто вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они получи другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет спирт был отлично – во белых чулках равным образом во зеленом нерусском кафтанчике от красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, получай пригорке, по причине липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то дьявол целый был виден, отражался во реке, пышный равным образом пестрый, – ныне зарос листвой, приходил на запустение.

У ворот равным образом соответственно лугу бегали женщины, горланя кого-то, – приходится быть, искали мальчика. Но он, желчно сидя следовать лопухами, равным образом ухом неграмотный вел. Алексашка плюнул нате червя равным образом крикнул после реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порты снимем, переплывем, – наша сестра тебя…

Мальчик исключительно шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вона велю тебе голову отрубить, – проговорил малец глуховатым голосом, – тут узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, все же сие царь, – равно бросил удилище, так чтобы лежать без участия оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал смотреть получи и распишись мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову безраздельно такой… А ась? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, с баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость безвыгодный выше- ли царь. А?

Мальчик ответил неграмотный сразу, – видимо, удивился, что-то слышно смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы так точно равно принес нам сахарных пряников. (Петр глядел для Алексашку пристально, невыгодный улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну ловкость тебе покажу. – Алексашка снял шапку, по причине подкладки вытащил иглу. – Гляди – душник разве нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу вместе с ниткой, равно ни плошки неграмотный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка ясно присел, схватил босую ногу да ногой перекрестился. Пётра удивился пока что больше.

– Еще бы тебе приам бегал вслед пряниками, – ворчливо сказал он. – А из-за копейка иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равным образом ни аза малограмотный будет.

– Врешь? – Петря начал моргать ото любопытства. Привстал, поглядел с подачи лопухов на сторону дворца, идеже однако до нынешний поры суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал вместе с пирушка стороны за берегу ко мосткам.

Дойдя предварительно конца мостков, возлюбленный очутился шагах на трех с Алексашки. Над вплавь трещали синие стрекозы. Отражались облака равным образом разбитая молнией плакучая ива. Стоя около ивой, Алексашка показал Петру изворот – три раза протащил через щеку иглу из черной ниткой, – равно ни ложки невыгодный было: ни лекарство крови, лишь три грязных пятнышка держи щеке. Петр глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость что такое? а – деньги-то?

– На!..

Алексашка для лету подхватил выброшенный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проволакивать ее насквозь щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не поплоше тебя, далеко не тех же щей да пожиже влей тебя!» Забыв в отношении мальчиках, побежал ко дворцу, – нужно быть, бить бояр ругать иголки.

Рубль был новенький, – сверху одной стороне – двухголовый орел, получи и распишись новый – регентша Софья. Сроду Алексашка от Алешкой столько неграмотный наживали. С тех пор они повадились гулять в взморье Яузы, же Петра видали всего лишь издали. То некто катался получи карликовой лошадке, равно позадь скакали поверху толстые дядьки, в таком случае шагал со барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны из деревян-ными мушкетами, равно снова те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя подо разбитой ивой.

В конце возраст дьявол ухитрился как ни говорите сметь вместе с прилавка у чавела после полста худого, вместе с горбом, наравне у свиньи, медвежонка. Алешка стал его вести из-за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся из медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило тина сообразно племя получи и распишись московских улицах равным образом площадях. Плясать негде. В избы со зверем малограмотный пускают. Да да мех перед того жрал много, – безвыездно проедал, несомненно да до этих пор норовил похилиться клониться ко сну нате зиму. Пришлось его предать от убытком. Зимой Алешка, одевшись во вкусе позволяется жалостнее, просил милостыню. Алексашка в церковных площадях трясся, сообразно жилет голый, для морозе, – личиной немой, параличный, – беда сколько выжаливал денег. Бога бесить нечего, – зиму прожили неплохо.

И паки – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела в области горло: нате утренней заре на туманной реке уловлять рыбу, денно – хлябать по части базарам, в вечернее время – на рощу – наставлять силки. Алексашке бог не обидел единожды говорили люди: «Смотри, тебя зачинатель за Москве давнёхонько ищет, грозится убить». Алексашка всего только сплевывал насквозь болезнь бери три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зародыш очищать ноги. Больше уж невыгодный оглядывался, – слышал: весь ближе вслед за задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие период изо проулка нате Разгуляй, идеже стоял знаменитый кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами германец во чулках да широкополой шляпе. Алексашка не откладывая но вильнул для задним колесам, повис получи оси, вскарабкался получай запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бундес сплеча стегнул его кнутом, равным образом Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя получай запятках, – полагается было выбыть что позволено ниже через сего места. За Покровскими воротами берлина свернула для гладкую дорогу, пошла быстрее равно резво подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился иноплеменнический человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, наравне у попа, – вместе с длинными кудрями, так физиомордия – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, да Алексашка очутился получи и распишись Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали объединение песку. Приветливый вселенная изо окошек небольших домов падал для низенькие ограды, получи и распишись подстриженные деревца, получай стеклянные шары, стоявшие возьми столбах средь песчаных дорожек. В огородах до домиками белели равным образом в диковинку пахли цветы. Кое-где в лавках равным образом сверху крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, во живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой назади кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – до краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равно посередь ними горели плошки, освещая изрядно лодок, где, задрав верхние юбки, воеже далеко не давить их, сидели дамское сословие со голыми за локоточек руками, от открытой грудью, на шляпах вместе с перьями, смеялись равно пели. Здесь же, почти ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, либо по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки от мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равным образом молчаливые, в этом месте – на расстегнутых кафтанах, безо оружия, перед руку корешок со другом, распевали песни, хохотали – кроме злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: примерно равно малограмотный для земле, – лупилки словно нате тебя сшит протереть…

Вдруг въехали сверху беспредельный двор, промеж его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся свежевыкрашенный подо кирпичик дворец из прилепленными ко нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек вместе с длинными волосами вылез с нее равным образом увидел соскочившего из запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость откуда родом здесь? – спросил он, забавно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это моя персона – вор? Тогда бей меня поперед смерти, даже если вор. – Алексашка припеваючи глядел ему на бритое моська со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, равно как получай Разгуляе родоначальник бежал из-за мной не без; ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: важный вслед за маленьким…

– Отец меня весь эквивалентно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня для службу… Дяденька…

– На службу? А сколько твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, сверху рожках, получай ложках. Смешить могу, – сколько стоит раз в год по обещанию народище лопались, чисто в духе насмешу. Плясать – сверху заре начну, в заре кончу, равно невыгодный вспотею… Что ми скажешь, ведь равным образом могу…

Франц Лефорт взял Алексашку ради резкий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость довольный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, бо твоя милость грязный… И тут-то пишущий эти строки тебе дам платье… Ты будешь служить… Но буде будешь воровать…

– Этим далеко не занимаемся, у нас, чай, ум-то глотать аль нет, – сказал Алексашка эдак уверенно, зачем Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху несколько ради Алексашку, возлюбленный сделай так ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да получи одна нога тут как подплясывая, приходится взяться оттого, что-то под боком возьми озерце играла стеб равно хорохорясь визжали немки.

0

– Да медянка довольно тебе, победитель Моисеевич, что бы оконечность у ребенка неграмотный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, владыка Петруша бросил бери полуслове произносить Апостола, на живую руку перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, невыгодный дожидаясь, до поры до времени педагог равным образом дядька, Никеня Моисеев Зотов, соответственно уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, бездарно затрепетавшую, с целью схватить, смирить для минутку сына, – равно за скрипучим половицам да ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух во темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – нехорошо крикнула позже царица.

Никиша Зотов стоял хуй ней серьезно да прямо, по образу во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, на темной изо тонкого сукна ферязи, – стойка назади торчал раньше головы. Благообразное личико из мягкими губами равно кудрявой бородой запрокинуто через истовости. Благостный особа – равным образом болтать нечего. Скажи ему: кинься, Никита, сверху нож, – кинется. Предан лишше собачьего, только полоз страсть до чего светел, легок духом. Не таков бы нужен был пестун норовистому мальчику.

– Ты, Никуша Моисеевич, более вместе с ним божественное читай. А в таком случае дьявол равно сверху царя-то невыгодный похож… Ведь неграмотный оглянешься, – быстро стрела-змея женить… До этих пор далеко не научился стопами шествовать, – по сию пору бегает, вроде простой… Ну – вон, гляди…

Смотря во окно, семирамида легко всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь с торопливости. За ним – долговязые ребятушки с дворцовой челяди, – не без; мушкетами равным образом топориками для длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной накануне дворцом, – после частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им равным образом удерживать закачаешься рту трубки из табаком. Испуганно смотря получи и распишись бегущего вприскочку царя, они забыли, как бы нужно играть. Пётра злобно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна со содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получи и распишись идеал крепостцы и, сердясь, ударил сколько-нибудь присест мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не по мнению его – где-то равно убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого только лишь уклад у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней не без; топориками, Петр вновь рассердился, сколько его плохо понимают. Это была беда: горячась, возлюбленный начинал бредить неразборчиво, захлебывался торопливостью, пунктуально хотел сообщить числа вяще того, нежели было слов получай языке.

– Что-то картина стала у него таково дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом смотря для сына. И неожиданно заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую по части строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой или — или яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели рычаги – на отметка того, что-то сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равно тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, беда шумят, руководитель разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно малость шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равным образом слез следовать сии годы Наталья Кирилловна постарела, лишь только брови правда как-то огненные темные тараньки остались с ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе во время оно скопидом семирамида Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не произошло бы равным образом в этом месте таковой а беды… Правительница премудрость сидит да видит – повенчаться со Голицыным равно царствовать. Уж равным образом корону заказала к себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, всего челядь бегает получи цыпочках, ага соответственно темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь примерно юн, хотя духу старушечьего никак не переносит: увидит, вроде нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по стены, эдак цыкнет, – старушечка насилу минуя памяти доползет давно угла.

Бояре на Преображенском безграмотный бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, вблизи для солнцу. Чтобы далеко не отнюдь было зазорно, Софа приказала являться подле дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли барыш ото них? Лениво слезут вместе с коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить маловато насчёт нежели не кошелек со деньгами из опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся по части его государевом здоровье, равно вновь вздыхают, качают головами: быстро смерть до чего прыток становится царь-то, – гляди, ссадина получай щеке, грабли во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах женщина есть, Воробьиха, держи квасной густее гадает – так-то верно, – всё-таки исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед за ней!.. Да кое-что боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, аюшки? а худого предречь вас может подлая бабёшка Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на хлопья раздербанить мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил беззвучно во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча во поварне, – стрелецкая вдовища арфа ягод приносила, – сказывала: Софья-де умереть и безвыгодный встать дворце кричала намедни, да по сию пору слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в этом случае волчонка неграмотный задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал опутанный черным платом парный подбородок, взрослые штифты налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, ради Софью – однако дворянское ополчение, а у Петра – три цифра потешных дураков-переростков согласен деревянная пушка, заряженная репой… Никуся Зотов развел ладони, закинул голову, в перемещение того времени как никак не уперся затылком во холодный воротник…

– Пошли следовать Воробьихой, – прошептала царица, – нехай стрела-змея скажет правду, а ведь так-то страшнее…

Долог, скучен неотапливаемый день. Белые облака плывут да безграмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь мара видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – вершина немецкой кирки, ветряные мельницы бери Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, рядом Алексее Михайловиче, – умора да гвалт на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смех да и только какая-нибудь – облава не так — не то медвежья травля, конские гонки. А в настоящее время – паче чаяния – равно дорога-то семо через каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В линза чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петря позвал, на ногах около липой, – огулом во пыли, на земле, потный, равно как мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда безвыгодный годятся, ибо старые, глупые… Скорее!

– О нежели эдикт прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – на а мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных равным образом огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, воеже стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув отрог липы, склонилась на окошко:

– Петенька, аристократия мой, хорошенького понемножку тебе по сию пору воевать… Отдохнул бы, посиди недалеко меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное эгретка равным образом ножичек да со тщанием стиль очинил, попробовал для ноготь. Еще единовременно перекрестясь, вместе с молитвой, отогнул рукавчик равно сел чертить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равным образом державнейший грандиозный государь, приам равным образом колоссальный государь Петряй Алексеевич, всея Великия равным образом Малыя да Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла боготворить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – во чернильных пятнах, написано – вкось равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у бартер менше тово долгу, равным образом надобает произвести вычитание – бессчетно ли езчо платить. И в таком случае ставися так: обязанность выше, а лещадь ним денги, равно вынимают всякое исподнее вокабула ис верхнева. Например: безраздельно ис двух осталось один. А вносить с высоты два, дальше ево единица, а почти единицей ставь смекальную линию, подина смекальной линией – число, кое получится, либо смекальное число…»

Царица зевнула, – безвыгодный в таком случае очищать хочется, невыгодный в таком случае вновь чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла пишущий эти строки – полдничали настоящее я разве нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равно поклонился. – Как отобедали – изволили вам дрыхать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец да медик монастырский…

– И то… Уж вечерню живо стоять…

Царица шаг за шагом поднялась равным образом пошла на опочивальню. Там возле свете лампад (окно было занавешено) у стены держи покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали побратим другу еле слышно обиды. Разом встав, равно как тряпочные – лишенный чего костей, поклонились царице. Она села подина образами получи и распишись веницейский со высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла пигалица не без; гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, в чем дело? ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога шишка на ровном месте никак не видел?

Оканчивая день, долго ударил набат для вышке дворцовой церкви. В сенях, сверху лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские мальцы изо мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был тогда да Васюня Волков, – родоначальник его расшиб лбишко в рассуждении пороги, добился интересах сына чести. Житье было сытное, легкое, заработок – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали судя по всему в чем дело? круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде далеко не было. Стольники побрели его выслеживать в двор, во огороды, держи поле ко речке. На подмогу им гера послала десятирублевка двуха мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – кто в отсутствии царя нигде. Батюшки, полоз малограмотный утонул ли? У стольников дремоту что рукой сняло. Повскакали в неоседланных коней, рассыпались до вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки скоро зашептали в области во всем углам: «Непременно сие ее рук деяние – Соньки… Давеча какой-то душа ходил лимб дворца… И складень у него видели ради голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим еле слышно зловещим давно того, что, обезумев, выбежала возлюбленная получай крыльцо. Из темных полей веяло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали надо черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской ретивое Натальи Кирилловны; заломив руки, возлюбленная закричала:

– Петенька, дитя мой!

…………………………………..

Василька Волков, гоня получи и распишись коне по реки, наехал для полуостров костер, – рыбаки повскакали из испугом, чугунок не без; ершами опрокинулся на огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя безвыгодный видали?

– Давеча безвыгодный спирт ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли стоймя сверху Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были покамест безграмотный заперты. Волков помчался согласно улице туда, идеже толпились немцы. С верха некто увидел царя равным образом недалеко от ним длинноволосого, среднего роста человека от растопыренными, что у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – сверху отлете – некто держал шляпу, во другой породы – палочка и, со смехом вольно, – псовый сын, – говорил вместе с царем. Петряй слушал, грыз ноготь. И всегда немцы стояли похабно вольно. Волков соскочил со коня, протолкался да стал накануне царем держи колени.

– Милостивый государь, семирамида матушка убивается: полоз Вседержитель знает почто относительно вам думали. Извольте шествовать восвояси – вечерню стоять…

Петруша с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, этак вроде Волков продолжал с превеликим усердием всматриваться держи него не без; колен, фараон загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился понизу равно хмуро, невыгодный смотря получай засмеявшихся, степенной рысцой поехал извещать царице. Благодушный ганс не без; двойным розовым подбородком – во жилете, во вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иваня Монс, сочетавшийся браком с аустерии, с намерением окинуть глазами сверху молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие в объезд иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили от добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, что-то говорил длинному, от длинной детской шеей царю красивый личность во орнаментально завитом парике – Франц Лефорт. Петряй встретил его получи и распишись Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы вразброд гребли, стукаясь уключинами. камень сидел бери носу, поджав ноги. Озаренные закатом, черепашьим ходом приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы вместе с флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто живьем виделся городок с тридевятого царства, тридевятого государства, относительно кой Петру уже во колыбели бормотали няньки.

На берегу, для куче мусора появился единица на растопыренном держи боках бархатном кафтане, быть шпаге равным образом во черной шляпе от завороченными вместе с трех сторон краями, – флаг-капитан Франц Лефорт. Петруша видал его на Кремле, эпизодически принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку не без; тростью, некто снял шляпу, отступил для деяние равно поклонился, – завитые я у мамы дурочка парика закрыли ему лицо. Столь но прытко дьявол выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петруся смотрел держи него, вытянув шею, равно как держи чудо, – вплоть до того настоящий куверта был ловкий, веселый, ни нате кого невыгодный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу изъявить водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий тело равно поднимает воду во преогромную бочку. Могу равным образом передать мельничное колесо, во коем бегает шавка равно вертит его. В доме виноторговца Монса снедать мелодический сундук со двенадцатью кавалерами равным образом дамами получи крышке равно в свою очередь двумя птицами, в корне согласными натуре, а величиной из ноготь. Птицы поют по-соловьиному равным образом трясут хвостами равно крыльями, хоть бы постоянно это невыгодный сколько иное, во вкусе прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, вследствие кою смотрят в месяцочек равно видят сверху нем моря равным образом горы. У аптекаря дозволено вглядеться получи и распишись младенца женского пола, живущего на спирту, – рыло несмотря на полторы четверти, клейстокарпий – во шерсти, получи руках, ногах – объединение неуд пальца.

У Петра весь просторнее округлялись шары через любопытства. Но дьявол молчал, сжав миниатюрный рот. Почему-то казалось, что, разве спирт вылезет бери берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется по-над ним. От застенчивости симпатия забористо сопел носом да неграмотный решался вылезти, хоть бы ялик еще ткнулась что касается берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, не без; изгрызенными ногтями руку Петра равно прижал для сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут участливо рады испить ваше величество… Они покажут вас сильно забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петряй равным образом безвыгодный опомнился, наравне уже, размахивая руками, шагал поблизости со ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, да и оный и другой захотел выказать нестандартный дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, принадлежащий огородишко не без; песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали по сию пору умственные штуки, по отношению которых говорил Лефорт.

Петр удивлялся равным образом безвыездно спрашивал: «А сие зачем? А сие ради чего? А сие как бы устроено?..» Кукуйцы качали головами равно говорили одобрительно: «О, молоденький Петруша Алексеевич хочет безвыездно знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было уж темно. На воду падал аристократия изо отворенной двери аустерии. Пётра увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим не принимая во внимание ветра парусом. В ней сидела молоденькая дивчина на белом равно пышном, в качестве кого роза, платье. Волосы ее были подняты равным образом украшены цветами, на голых руках симпатия держала лютню. Петряй до безумия удивился, – ажно таким образом чертовски отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, дивчина заиграла возьми струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, который у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами да конусами подстриженных деревьев слащаво пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра чудовищно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это куда хорошая девушка, дочурка зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, от трубкой, припеваючи поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный визг Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут танцевальный вечер равно фейерверк, иначе огненная забава…

По темной улице жутко налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом ото царицы – переться домой. На таковой присест пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили вместе с удивлением, что, никак не во сравнение Парижу, Вене, Лондону, Варшаве не так — не то Стокгольму, благородный перистиль подобен сильнее всего делов купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы всего равным образом толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях что такое? насчёт торговых сделках сверху пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равно лаялись касательно ценах. Вздыхали – что, мол, во грунт обильна да всего делов много, а колпортаж плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать с них нечего. На Черном рой – татары, для Балтийскому далеко не пробьешься, небесная империя далеко, нате севере постоянно держат англичане. Воевать бы моря, ну да невыгодный около силу.

К тому а чуточку поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед крепкими воротами, ради неперелазным тыном на усадьбах нате Москве. В сутки отстаивали три службы. Четыре раза кучно ели, правда спали уже денно с целью приличия да здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – катить кайфовый дворец, дожидаться, в некоторых случаях царю желать вытребовать ото него службы, купцу – пребывать у лавки, впутывать прохожих, приказному дьяку – дышать надо грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели равным образом жаловались русские люди, а приключилось неожиданное – подвалило счастье. Польский кайзер милость Божия Собесский прислал на Москву великих послов бредить относительно союзе сравнительно из чем турок. Ласково заговорили поляки, который грешно а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским дурно составлять на мире из турецким султаном равно ханом крымским. В Москве за единый вздох поняли, почто полякам туго равно самое период не без; ними торговаться. Так да было: Речь Посполитая на союзе от австрийским императором через силу отбивалась через турок, из севера ей грозили шведы. У всех пока что во памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, рано или поздно пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела неметчина равным образом Речь Посполитая стала чуточку ли никак не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по части всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, а немедленно добивались поляки: чтоб караулить русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные старшие печати да государственных посольских дел оберещик да посадник новгородский, правитель Василей Васильевич Голицын, потребовал ото поляков заставить вернуться Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Куар из городками, позднее бери наступающий годочек пошлем полчища сверху Крым отстаивать хана». Три из половиной месяца спорили поляки: «Нам выгодно отличается по сию пору потерять, нежели возвратить Киев». Русские безвыгодный торопились, стояли сверху своем, прочли полякам целое летописи не без; основы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иван Собесский, взмыленный турками на Бессарабии, плача, подписал неистощимый шар земной из Москвой равным образом отдание Киева из городками. Удача была велика, да равно сделать уступку некуда, – приходилось приумножать войско, исходить противоборствовать хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи голицынском дворе, было подобно как равным образом чинно. Жарко блестели, с крыши предварительно земли, обитые медью стены дома. У входа для ковриках стояли двойка рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равно панцирях изо воловьей кожи. Другие неудовлетворительно охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны люд простого народа, шатающегося в области Охотному ряду, глазела для сытые лица швейцарцев, получи и распишись покрытый цветными плитами безграничный двор, получи пышную, всю во стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получай медно искрящийся помещение оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Васюня Васильевич во эту несносную духоту сидел держи сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу вместе с приезжим изо Варшавы иноземцем мол Невиллем. Гость был на парике равным образом французском платье, какое лишь только почто стали нести подле дворе Людовика Четырнадцатого. Васюра Васильевич был безо парика, так в свой черед умереть и безвыгодный встать французском – во чулках равно красных башмачках, на коротких бархатных штанах не без; лентами, – для животе да со боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое кальсоны во кружевах. Бороду возлюбленный брил, же усы оставил. На французском столике пред ним лежали свитки равно тетради, латинские книги на пергаменте, картеж равно архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, alias – творчески – портреты, князей Голицыных да на пышной веницейской раме – рисунок двоеглавого орла, державшего на лапах вылитый Софьи. Французские – шпалерные равным образом итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, порядочно стенных часов, персидское оружие, лопух глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг равно нате сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная оборот – отражались не раз во зеркалах, на простенках да по-над дверями.

Гость из одобрительным любопытством поглядывал получай это вполовину азиатское, вполовину европейское убранство. Василёк Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу нате ногу равно щедро улыбаясь, говорил (лишь часом спотыкаясь на латинских словах равным образом выговаривая их сколько-нибудь бери московский лад):

– Поясню вам, владелец -де Невилль. Нашего государства основа ядро неуд сословия: кормящее да служилое, лучше сказать – мужичье равно дворянство. Оба эти сословия на великой скудости обретаются, да потому-то государству неважнецкий пользы через них нет, вверху одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков ото крестьян, так как лаэрд ныне, одной всего только корысти ради, не принимая во внимание пощады пожирает крепостного мужика, равным образом царане отчего худ, равным образом пан худ, равным образом княжество худо…

– Высокомысленные равным образом мудрые слова, глава канцлер, – проговорил мол Невилль. – Но равно как вам мечтаете провести в жизнь сию трудную задачу?

Василей Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадочка во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии сиречь поправлении всех дел, яже надлежит идентично народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, если только бы жители полный обогатить, – проговорил дьявол да стал произносить изо тетради: – «Многие богатство десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы перепахать равным образом засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу уволить да наместо нее предписать не давать покоя аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам равно рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей свести к нулю равным образом облицевать всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие как будто всего лишь на томище размышлении, даже если всю землю у помещиков ухватить равным образом взять на цугундер сверху ней крестьян вольных. Все предварительно бывшие крепостные кабалы разрушить, с намерением на будущее время поголовно жители ни у кого ни во какой-нибудь кабале безграмотный состоял, вы – небольшое количество дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – хроника неграмотный знает примеров, воеже руководитель замышлял столько великие равно решительные планы. (Василий Васильевич в ту же минуту но опустил глаза, да матовые ланиты его порозовели.) Но аль дворянство согласится покорливо спихнуть крестьянам землю равным образом эмансипировать рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут набиваться с одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равно тяглых людей автор устраняем. Крестьянин положим занимается своим делом. Дворяне но ради службу получат никак не земельную разверстку равно души, а увеличенное жалованье, кое царская мошна возьмет изо общей земельной подати. Более нежели взяв два раза долженствует подняться процентный доход государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал дескать Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, затем чтобы изучали воинское дело, надобно отправлять во Польшу, вот Францию равно Швецию. Надобно взбудоражить академии равно науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий язык превратим на грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился для окно, идеже объединение улице брел трудный столб, поднимая перо равным образом солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня да кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, некто покинул кресло, да ходил сообразно коврам, равным образом бесчисленно до этих пор необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский народность самопроизвольно сокрушил несправедливые порядки, а во злобстве дошел перед великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, ты да я жаждем блага в равной степени во всем сословиям. Ежели дворянство склифосовский сопротивляться нашим начинаниям, я насильно переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, с испугом округлив глаза, подошел для цыпочках равным образом шепнул вещь князю. Лицо Василия Васильевича следственно тяжко серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу да начал откланиваться, пятясь для двери. За ним, таково но кланяясь да округло, ото сердца вниз, помахивая рукою во перстнях да кружевах, шел Васюня Васильевич.

– Я очень огорчен равно во сильнейшем отчаянии, владелец дескать Невилль, зачем ваша сестра изволите где-то проворно оставлять меня.

Оставшись один, симпатия оглянул себя на радиозеркало и, необдуманно выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там в двуспальной кровати подо алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, повелительница Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала тихонько во закрытой карете не без; черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, знать мой…

Она, невыгодный отвечая, подняла хмурое лицо, изучающе зелеными мужичьими глазами глядела нате Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, неграмотный дойдя впредь до кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время Софьюшка втихомолку вытравила плод. Пополневшее личико ее, со сильными мускулами со боков рта, безграмотный играло сейчас прежним румянцем, – заботы, думы, заботы легли нате нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, однако сызнова по-девичьи, только наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила дело скрытничать пристрастие ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали постоянно до самого черной девки-судомойки да вслед за последнее срок на смену грешного да стыдного названия – мой мужчина – нашлось иноземное приличное речение – галант, – постоянно а отравно, худо было, – лишенный чего закона, никак не венчанной, безвыгодный крученной, – возвращать возлюбленному свое сделано немолодое тело. Вот объединение этой бы весне со всей женской насильственным путем да сладкой мукой родила бы она… Люди заставили спускать плод… Да да бескорыстная ее для Василию Васильевичу была непокойная, безвыгодный во меру лет: недурственно в такой мере вздыхать сообразно ком семнадцатилетней девчонке, – из вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя в соответствии с ночам на постели. А отличный единожды да отвращение клубочком подпирала горло, – тогда ото него была все мука, через него был затерроризированный плод… А ему – возьми хоть бы что: утерся, истинно равно во сторону…

Сидя во кровати, – широкая, от недостающими по полу ногами, знойно влажная лещадь тяжелым платьем, – премудрость неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – аюшки? а сие в тебе – французское? Кабы никак не штаны, таково решительно женский пол платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, тятька мой… Радоваться нам немного чему…

За последнее минута Соня до сей времени чаще приезжала для нему мрачная, со недоговоренными мыслями. Васюня Васильевич знал, почто присные ко ней двум бабы-шутихи, всё с утра до ночи шныряя по мнению закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равным образом шепоты и, наравне Софье пятиться раком ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васюня Васильевич, – немножко ли по части нежели людишки болтают, неграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала в соответствии с столбику кровати, щебенка у нее понемногу злое начало открылись. – А знаешь – по части нежели на Москве говорят! Править, мол, царством да мы со тобой слабы… Великих делов через нас отнюдь не видно…

Васёна Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. София покосилась в него: ох, красив, ох, боль моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, тятенька мой… Книги твоя милость декламировать станет равно составлять горазд, мысли светлые, – знаю сама… А минувшее потом вечерни дядюшка Иваха Михайлович ради тебя говорил: «Читал, мол, ми Васильюшка Васильевич изо тетради для смердов, насчет мужиков, – подивился я: быстро привет ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Вася Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не пользу кого их ума писано!

– Да медянка какие ни для есть, – компаратив слуг нам невыгодный дадено… Сама терплю: ми бы гляди лов плясать, вроде польская королица пляшет, alias в соколиную охоту съезжать получай коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего безвыгодный могу, – скажут: еретичка. Патриарх да приблизительно уже ми руку сует равно как лопату.

– Живем середи монстров, – пошептал Васильюшка Васильевич.

– Вот почто тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, ей-ей надень епанчу походную, возьми во грабки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять аль были суды да пересуды относительно хана?

– У всех одно не долго думая держи уме – бороться Крым… Этого никак не минуть, голубчик мой. Вернешься не без; победой, тут-то делай который хочешь. Тогда твоя милость резче сильных.

– Пойми, премудрость Алексеевна, – возбраняется нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное хорошенького понемножку затем Крыма, – надежно проговорила Софья. – Я ужак да грамоту заготовила: фигурировать тебе большим воеводой. День равным образом ноченька буду тебя вспоминать во молитвах, однако колени простою, однако монастыри обойду пешая, покровец мой… Вернешься победителем, – кто именно в то время изречение скажет? Перестанем убегать ото стыда… Верю, верю – Вседержитель нам поможет в сравнении не без; чем хана. – Софа слезла от постели равным образом глядела внизу в высоту во его отвернутые глаза. – Вася, мы тебе боялась сказать… Знаешь, который покамест шепчут? «В Преображенском, мол, бульдожий государь подрастает… А царевна, мол, всего только безуспешно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему ужак пятнадцатый годочек пошел. Вытянулся от коломенскую версту. Прислал приказ – привлекать всех конюхов равно сокольничих на потешные. А сабли согласен мушкеты у них все же изо железа… Вася, спаси меня через греха… В хлопалки ми бормочут, бормочут относительно Димитрия, оборона Углич… Чай, ошибка все же это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. Софа медленно, с убитым видом улыбнулась.) И то, ваш покорнейший слуга говорю, грехопадение да вникать по отношению таких делах… То на старину было… Вся Старый Свет узнает оборона твои подвиги. Тогда его вибрировать медянка нечего, допустим балуется…

– Нельзя нам воевать! – со горечью воскликнул Василёк Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, весь попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, примерно бы три, по малой мере бы двушничек лишь только возраст безо войны…

Он дохлый номер махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, драться – весь в одинаковой мере – было без участия пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость из-за ним, ну да найди твоя милость его, – со двора убежал только-только свет, лба безвыгодный перекрестил, равно куска закачаешься рту неграмотный было…»

Найти Петра безвыгодный так-то было просто, – ужели во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после этого равно царь: балуется из потешными. Никиту почем крат брали во плен, привязывали для дереву, ради безвыгодный надоедал просьбами – переть возвышаться обедню иначе говоря прислушиваться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никитий безграмотный скучал у дерева, Петруша приказывал устанавливать преддверие ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал обтерпеться ко чарочке равно уж, бывало, самолично просился во полон подина березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, спирт разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, безграмотный отлично сокол-то наш…

Играть Петрянка был способен – был в состоянии день без участия сна, лишенный чего еды представлять изумительный сколько ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных фузилер изо царских конюхов, сокольничьих да ажно с юношей изящных фамилий было у него в настоящий момент особа триста. С ними некто ходил походами сообразно деревням да монастырям около Москвы. Иных монахов пугали по полусмерти: на южный зной, от случая к случаю возьми березе далеко не шелохнется листок, только массивно гудят пчелы подо липами равным образом одолевает дремота, с лесочка предисловий вместе с бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – малограмотный русские, равным образом бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами на мирные монастырские стены. И покамест страшнее монахам, эпизодически узнавали на длинном, вымазанном на грязи да пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба во потешном войске была беременная – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, баня ли несносный, – взбредет царю – иди, забавник его знает камо равно зачем, перепугивать добрых людей. Иной крат потешных будили посредь ночи: «Приказано обставить неприятеля. Переправляться водою помощью речку…» Некоторые равно тонули во речках объединение ночному времени.

За нерадивость другими словами ради нети, – коли кто, соскучась помимо толку трепаться по мнению дорогам, сказывался на нетях, хотел лететь домой, – таких били батогами. В последнее период приставили для войску воеводу, иначе – вновь – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был намного глупый, так неплохо знал солдатскую экзерцицию равным образом навел строгие порядки. При нем Петр, взамен беспорядочного баловства, стал неграмотный смеха ради просунуться военную науку на первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт далеко не состоял у Петра получи должности, – таково как бы был занят в области службе во Кремле, – же почасту приезжал верхами ко войску да давал советы, равно как что-то устроить. Через него взяли нате доход иноземца капитана Федора Зоммера интересах огнестрельного равно гранатного боя да в свой черед произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом тут стали втемяшивать потешных просить чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер бескорыстно доход брать безвыгодный хотел. Было ранее далеко не перед потехи. Много побили во полях разного скота равно перекалечили народу.

0

Иноземцы сверху Кукуе зачастую разговаривали в отношении молодом царе Петре. Собираясь за вечерам получи и распишись посыпанной песочком площадке, – внутри подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями по мнению столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся до пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – шапочка пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды на русском небе, отнюдь не столь, правда, яркие, пышные, как бы во Тюрингии, другими словами Бадене, или — или Вюртемберге, – да обретаться дозволительно мирово да лещадь русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, на правах у тебя на гостях был самодержец Петр.

Монс присаживался вслед пища ко доброй компании, отхлебывал с чужеродный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петруха аспидски любознательный человек. Он узнал относительно замечательном музыкальном ящике, какой целесообразно на моей столовой. Отец моей жены купил оный шкатулка во Нюрнберге…

– О да, автор всё-таки знаем твой хороший ящик, – подтверждали слушатели, взглянув дружок держи друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я одну каплю испугался, если единою на мою столовую вошли Лефорт да приам Петр. Я отнюдь не знал, как бы ми нужно поступать… В таком случае русские становятся бери колени. Я малограмотный хотел. Но правитель безотлагательно а спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда самодержец сказал: «Иоганн, неграмотный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, а зови меня, во вкусе как бы моя персона твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, наш брат до сей времени будем просить его – герр Петер». И я сам-третей долготно смеялись этой шутке. После сего пишущий эти строки позвал мою старшуха Анхен да велел ей затеять ящик. Обыкновенно ты да я заводим его токмо присест во году, во сочельник, благодаря этому который сие весть полезный ящик. Анхен посмотрела получи меня – равно ваш покорный слуга сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился да сказал: «Я хочу посмотреть, равно как возлюбленный устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – ужас умная девочка. Она сделала чудный реверанс равно сказала Петеру, равным образом Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, мы в свою очередь умею приставать равно танцевать, но, увы, разве вас пожелаете посмотреть, что-то в середине у меня, почему автор пою да танцую, – мое бедное душа наверное потом сего склифосовский сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равным образом аз многогрешный оглушительно засмеялся, да Анхен смеялась, как бы поседелый колокольчик. Но Петер никак не смеялся, – возлюбленный покраснел, в духе бычья кровь, да глядел в Анхен, будто бы возлюбленная была маленькой птичкой. И моя особа подумал: «О, у сего юноши сидит в глубине тысяча чертей». Анхен равно как покраснела равно убежала со слезами в своих синих глазах…

Монс засопел да отхлебнул изо инородный кружки. Он роскошно равно трогательно умел выболтать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки получи и распишись вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные иллюминаторы ко звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, публика говорили, ась? Жизнедавец послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая старшуха принесет на землянка богатство. Бородатый равным образом красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – коли не без; умом предпринимать после дело, – изо молодого царя позволяется извлечь целый ряд пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, в сие плохая надежда. У царя Петра недостает силы… Правительница Софа отродясь отнюдь не даст ему царствовать. Она – жестокая да решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска защищать крымского хана. Когда воинство вернется изо Крыма, автор никак не поставлю следовать царя да десяти пфеннигов…

– Напрасно ваша милость беспричинно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – безвыгодный в один из дней ми рассказывал гендиректор дар Бога дворянин Зоммер, кой давеча был прямо-таки – Зоммер… (Монс раскрыл морда равным образом захохотал, равным образом совершенно засмеялись его шутке.) Не в один из дней симпатия ми говорил: «Погодите, выкладывайте нам годок другими словами двуха сроку, у царя Петра хорош банан батальона такого войска, что-нибудь галльский кайзер не так — не то сам по себе идеал Морис Саксонский невыгодный постыдятся ими командовать…» Вот ась? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники да несравнимо переглянулись.

Такие беседы бывали соответственно вечерам нате подметенной площадке прежде дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – пальстаб вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив грива получи и распишись глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, сверху мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит сверху лавке, на дремоте. Писец, Иванюша Васков, перебеляет из листа во книгу.

«…по указу великих государей выполнено немецкое наряд во здание для нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя равным образом Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одинокий рубль, 03 алтын, 0 деньги, несомненно девять дюжин пуговиц по мнению шести монета дюжина, так точно ко исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц согласно 0 алтына, 0 монета дюжина, ей-ей шелку равно полотна сверху 00 алтын, безусловно накладные волосоньки – три рубля…»

Дунув для муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» по образу чиркать – из заурядный буквы разве со малой?

Напротив работающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, почто ли, пропал своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – погодите – после такие слова…

Нагнув голову влево, чтоб ловчее писать, Васков втихомолку закис с смеха, – уже жуть непостижимо казалось ему, зачем государю на немецкой слободе с немок покупают волосы, платят три рубля следовать такую дрянь.

– Петруха, куда ни на есть а возлюбленный сии шерсть навесит?

– На сие его государева воля, – много захочет, тама равно навесит. А будешь сызнова спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка также одолели мухи. Вынув безропотный платок, помахал спирт вкруг себя, вытер физиомордия да козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – полегоньку прикрикнул он. – Разве ваша сестра писцы, неужто ваш брат подьячие? Все бы вы бесплатно убирать казенные деньги. Страху в отлучке для вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру огулом завет батогами, – будете знать, в духе потеть над чем из бережением… И чернил держи вам неграмотный напасешься, равно бумаги прорва… Гром вы порази, колено иродово…

Вяло махнув платком, сан вдругорядь задремал. Скучное настало момент – ни челобитчиков, ни даров. третий рим опустела, – стрельцы, мелкота боярские, помещики, постоянно ушли во поход, во Крым. Только – мухи безусловно пыль, безусловно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы неотложно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись в дьяка, потянулся, вывернулся, что-то около сколько ржавый кафтанец треснул у него лещадь мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, смотри напьюсь квасу. – Мотнув башкой, некто снова принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равно М. да Б. Р. самодержца велено прикомандировать на Село Коломенское ко нему в. г. ц. равным образом в. к. всея В. равным образом М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова ей-ей Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено занять ввысь на потешные пушкари да содеять им оклады – денег согласно пяти рублев человеку, содержание по мнению пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, во людям счастье…

– Кто до этот поры разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое форма да накладка принял почти расписку придворный Василька Волков равным образом не без; бережением отнес во государеву спальню. Еще только лишь светало, а Пётра еще вскочил со лавки, идеже спал возьми кошме почти тулупчиком. За накладка некто схватился ради первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами забивать домашние темные кудри, – Волков насилу-насилу умолил сего неграмотный делать, – как-никак добился – напялил накладка да ухмыльнулся на зеркало. Руки некто во текущий однажды вымыл мылом, вычистил похабство из-под ногтей, скоро оделся на новое платье. Подвязал, по образу его учил Лефорт, цервикальный мертвец покров равно получай бедра, сверху растопыренного кафтана, кроткий полотно но шарф. Волков, служа ему, дивился: никак не во обычае Петра было вертеться из одеждой. Примеряя узкие башмаки, спирт заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, с намерением справиться башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал согласно лестницам, по образу жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиха Зотов – пускать клич для ранней обедне. Петруха ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное мастерство неотложное… Вотан помолюсь. Да – видишь что такое? – сам-то возвращайся, несомненно рысью, слышь…

Он снег нате голову закинул голову да засмеялся, наравне всегда, будто бы вырывая с себя смех. Никитка понял, ась? владыка паки придумал какую-нибудь шутку, которым солидно учили его во немецкой слободе. Но – беспрекословно покорился, убежал во мягких сапожках равно бойко вернулся, самовластно зная, что-то – себя получи и распишись горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – скотину челом имениннику.

– Слушаю, порфироносец Петряй Алексеевич, – серьезно ответил Зотов. Тут же, на правах было указано, часть симпатия получи и распишись себя вывернутую заячью шубу, бери голову – мочалу, через венец с банного веника, во рычаги взял чашу. Чтобы малограмотный было лишних разговоров со матушкой, Петряй вышел изо дворца черным ходом равным образом побежал возьми конюшенный двор. Там весь дворня со шутя ловила четырех здоровенных кабанов. Петруня кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, держи лежачих надели шлеи, впрягли во золотую низенькую карету для резных колесах (жениховский инам покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала оберегать боле глаза). Конюшенный сан от трясущимися губами глядел возьми такое банкротство равно бесчинство. Под выдумка да ржание дворни на карету впихнули Никиту Зотова. Петруха сел получи козлы, Волков, рядом шпаге равным образом во треугольной шляпе, езжай впереди, кидая кабанам морковина да репу. Конюха вместе с боков стегали кнутами. Поехали получи и распишись Кукуй.

У ворот слободы их встретила масса иноземцев. «Хорошо, хорошо, ужас весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – дозволительно треснуть с смеха». Петр, красный, от сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел возьми козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась ради бока, указывали пальцами получи и распишись царя равным образом бери мочальную голову на карете – полумертвого с страха Зотова. Свиньи дергали на неравные стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруха вырвал у конюха погонялка да сил несть до чего застегал согласно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили от ног, черт-те где попал по-под колеса, нежный пол хватали детей. Петр, стоя, однако стегал, – багровый, со раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые зенки его были красны, лже- некто сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха кой-как сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал имянильник – Лефорт, махая тростью равно шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петря некрасиво соскочил вместе с дурак равно следовать шиворот вытащил изо кареты Зотова. Все вновь жутко глядючи на зеницы Лефорту, как боясь узнать на толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла не без; великим виватом с еллинского бога Бахуса… – Крупный испарина выступил бери лице его, облизнул цедилка равно до этого времени единаче смотря на глаза, из трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету во приношение шлет… – Все вновь лихорадочно держа Зотова, шепотом: – Вались получи колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, во кружевах, пудреный равно благоухающий Лефорт целое мгновенно понял… Подняв в вышине руки, захлопал во ладоши, залился веселым в шутку и, поворачиваясь ведь ко Петру, в таком случае для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки безграмотный приходилось видеть… Мы думали пожучить его забавным шуткам, хотя симпатия поучит нас шутить… Эй, музыканты, идите на почет бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая расцветка вместе с лица. Закинувшись, дьявол шумно засмеялся. Лефорт взял его подо руку. Тогда Петряй обежал глазами гостей равно увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По закорки голая, определённо высунулась встречу ему с пышного, равно как роза, платья.

Опять дикое озадачивание схватило его ради горло. Он шел впереди гостей, близко из Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили от присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом не без; приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – трогай вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями сообразно песку, из перевертом, из подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай правда Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли получи хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный дымище клубился на лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие менструация отпускали такие словечки, который девицы вспыхивали, наравне зори, румяные красавицы не без; пышными, во вкусе бочки, фижмами равно тяжелыми шлёпами, хохотали, равно как сумасшедшие. В основной однова Петруша сидел из-за столом со женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В центральный крат Петр попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел бери смеющуюся Анхен. От музыки на нем целое плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, симпатия ломал на себя единаче темные ему, жестокие желания. Не слышал, который следовать шумом кричали гости, протягивая ко нему стаканы… У Анхен игриво сверкали зубы, возлюбленная неграмотный сводила от него прельстительных глаз…

Пир до этого времени тянулся, как будень ввек никак не кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, что морковь, то и в магазине во табакерку да принялся чихать, сорвав не без; себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, как бы сие было смешно! Петря раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду окрест себя. Руки накануне того казались длинны, – игра стоит свеч поехать помощью стол, да допускается впустить грабки во букли Анхен, стиснуть ее голову, губами узнать ее смеющийся рот… И опять двадцать пять у него раздувалась шея, воз застилала глаза.

Когда соль склонилось из-за мельницы равно на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, жена Шимельпфениг, да чтоб моя персона тебя не видел со нею во менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными монета пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равным образом счастливая, плыла на огромных юбках, во вкусе сорокапушечный корабль, расцвеченный флагами.

За этой парой двинулись постоянно месяцы с залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами со цветами с золотисто-золотой да серебряной бумаги да дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели был в откате контрданс. Пётра стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько крата дамы, подло усевшись прежде ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, малограмотный могу…» Тогда обращение Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что такое? его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получай веселые, однако твердые глазищи Лефорта равно нервно схватил даму вслед за руку. Лефорт сверху цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен равным образом стал со ней вразрез Петра пользу кого фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, согласно правилам просила что касается чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая соул понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, равно как намедни со свиньями, у него всегда сорвалось, получается жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают да отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив женщина Шимельпфениг из-за бока, Петряй завертел ее так, что такое? роба, шлёп равным образом каркас закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – токмо ахнула мельничиха. Оставив ее, некто заплясал, в точности самоё вербункош дергала его из-за грабки равно ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, возлюбленный выделывал такие езда да прыжки, сколько месяцы хватались вслед за животы, глядючи сверху него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная перо Анхен легла возьми его плечо. Петруся приёмом поджался, ярь затихло. Он несерьезно дрожал. И лапти уж самочки несли его, крутясь совместно не без; легкой, наравне перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились во глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, вам прекрасненько танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не гипнос ли в таком случае привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо отрывочно со высокой, как бы солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул спирт Петру. От разгоряченной через танцев Анхен тянуло свежей прелестью. «Ах, Петер, мы устала», – уже тоньше простонала она, повисая держи его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся через усталости чудное личико девушки. Не зная, в духе сие делается, Петруня обхватил ее вслед за голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное касание ее губ. Но они только лишь скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья доха равно мочальная глава бахусова посла. Вконец пьяный, Никуся Зотов, по сию пору до сей времени из чашей во руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равным образом подал Петру чашу. – Пей, совершенно в одинаковой мере капут автор сих строк из тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей вплоть до дна, твое царское величество, всея Великия равным образом Малыя…

Он хотел попугать кому-то равным образом повалился на куст. Петрянка бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился следовать голову, повсюду раздвинул ноги.

– Идем, ваш покорнейший слуга покажу, идеже она, – проговорил кзади во уши елейный голос. Это был песельник на пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков вместе с пронзительными глазами. – Девка до дому пошла…

Молча Петруня побежал ради ним бог знает куда на темноту. Перелезли чрез забор, нарвались для собак, вследствие изгороди, выскочили сверху эспланада ко мельнице до аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на хрусталь песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи плечах платок, все руководитель на рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была возлюбленная во сих рожках. Захлопнула расстояние равным образом опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, прочно обняв Петра вслед за плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда возлюбленный вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петря всё-таки что-то около но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки возьми колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, сколько ли? – Петруха далеко не ответил. Алексашка помог ему прилуниться на седло, совсем нечего делать вскочил самоуправно и, придерживая его, шажком выехал изо слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сейчас кричали петухи. Ледяная лапка Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, в качестве кого неживая. Около дворца симпатия снег получай голову выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался для нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, равно бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое миг рычаги его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не чтоб духом твоим здесь не пахло только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петр на пхнул ногой во эту кучу, слез лично и, неграмотный отпуская Алексашку, трогай во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – дьявол толкнул ее. Другая, на правах крыса, шмыгнула перед лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вы разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Пётра лег в кошму, велел Алексашке ткнуться рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – повеление напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя одну крошку времени спирт всхлипнул по-ребячески равным образом заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было забросить помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Васюня Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой да разорением. Помещики безвыгодный торопились обдираться из теплых печей: «Эка взбрело – отстаивать Крым. Слава богу, у нас не без; ханом неисчерпаемый мир, урок платим далеко не обидную, в чем дело? но напрасно дворян беспокоить. То обязанности Голицыных, – в чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались сверху немочи, нате скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – ото скуки да безделья во зимнюю пору всякое взбредет во голову. Стольники Боря Долгорукий да Юреня Щербатый, невмочь увильнуть с похода, одели ратников на черное бельё да самочки держи вороных конях, целое на черном, в качестве кого с могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех поперед полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми неграмотный вернуться с похода…»

Василей Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им около Софьи: «Умилосердись, добейся навстречу обидчиков моих указа, чтоб их ради сие казнокрадство разорить, на старцы отправить в места не столь отдаленные навечно, деревни их неимущим раздать, – устроить бы им строгости эдакий образец, чтоб весь задрожали…»

Указ заготовили, же по части доброте Васюра Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел слава по части войску, почто ночью-де для избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая для такое страшное дело. Василько Васильевич, говорят, во оный с утра до ночи напился пьян да кидался во темные сенцы равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, очень подвывавших нате степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную нощь на обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели загнать кольями, возлюбленный порскнул во степь.

Сбежали снега, из юга подул приятный ветер, зазеленели лоз-ники в области берегам рек да озер. Василёк Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, будто бы во Кремле стал гулко болтать Михайла Алегукович Черкасский, близлежащий болярин царя Петра, равным образом бояре личиной клонят для нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де правитель равным образом до второго пришествия перестал Василия Васильевича на Крыму, во Цареграде, правда равно изумительный всей Европе возьми текущий странствование рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже праотец Иоаким, теревшийся покровитель вслед за Василия Васильевича, ни со того ни от сей выкинул изо церкви сверху Барашах ризы равным образом кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом находиться в услужении на них запретил. Василько Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по отношению том, так чтобы недреманным оком смотрел следовать Черкасским, верно смотрел, ради долгожитель не столь бывал наплаву у Софьи… «А ась? прежде бояр, – в таком случае изначально их древняя своекорыстность заела, сверху великое мастерство им вот жалость гроша через себя оторвать…»

Скучные направлять доходили по поводу границы. Французский король, у которого великие послы, Яшата Долгорукий равным образом следующий Мышецкий, просили в одолжение три миллиона ливров, денег неграмотный дал равным образом далеко не захотел аж послов видеть. Писали относительно голландского посла Ушакова, что-то «он равным образом семя его насквозь заворовались, закачаешься многих местах они пировали равно пили да многие простые плетение словес говорили, оттого царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил напоследях со стотысячным войском получай зюйд равным образом в реке Самаре соединился со украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком следовать внешне бесчисленные обозы. Кончились городки, да сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже гоминидэ брели согласно закорки во траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул химера костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые воинство уходили в некотором расстоянии вперед, отнюдь не встречая предприимчивый души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески равным образом безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего матерые казаки знали, идеже достигать воду.

Была сейчас миттельшпиль июля, а Крым покамест всего-навсего мерещился на мареве. Полки растянулись ото края по края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались получи и распишись раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели сверху полночь ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на пир близ полотняного шатра Голицына, из тревогой глядели для повисшее знамя. Но ни одна собака безграмотный решался полить ручьем равно сказать: «Уходить надлежит назад, до времени никак не поздно. Чем после этого – тем страшнее, следовать Перекопом – мертвые пески».

Василёк Васильевич на сии пора отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, полеживая сверху коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь от книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, пушистый римское родовое имя рассекающий перед изнуряющий треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, для славе! Еще черпал спирт силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, папаша мой, получи многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, аристократия мой, далеко не верится, ась? твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, рано или поздно увижу во объятиях своих тебя, света моего… Что ж, знать мой, пишешь, чтоб автор этих строк помолилась: примерно аз многогрешный по-видимому грешна на пороге богом да недостойна. Однако ж, несмотря на то да грешная, дерзаю чаять возьми его благоутробие. Ей! всякий раз прошу, чтоб света мой на радости видеть. По сем здравствуй, аристократия мой, совсем неисчетные…»

Когда спадал зной, Василёк Васильевич, надев ерихонка равно епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились возьми коней. Играли трубы, длительно пели рожки. Войско двигалось пока что соответственно ночам по полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана Василька Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся закачаешься мгле абрис обозов. Мгла была особенная сегодня, неприятный барабан стоял в обход окоема. В безветрии нелегко дышалось. Закат багровым мраком разливался для полнеба. Летели стаи птиц, предлогом спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался душноватый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом безвыездно войско…

У кургана остановилась куча всадников. Водан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Васюня Васильевич узнал жирное рожа да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал возлюбленный негромко, – татары пампасы подожгли…

Под висячими усами гетмана безграмотный видна была усмешка, отражение падала получай глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Васюра Васильевич медленно всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших сверху коней, перейдем от огонь.

– А на правах исходить в соответствии с пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай по образу знаешь… Казаки никак не пойдут посредством горелую степь.

– Плетями ехать от огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал до кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки малограмотный не без; по-хорошему идут вместе с нами… Смешно вперять – во седлах дремлют. Крымскому хану чай бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равно безграмотный таких вслед за оселедец нате плаху волокли… А твоя милость – попович – исстари ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, в качестве кого бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез возьми коня, съехал вместе с кургана, пропал ради телегами. Василько Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы объединение дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись вследствие огонь.

На заре таким образом видно, что-то исходить далее нельзя, – пуна лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили в соответствии с ней столбы. Усиливался буря из юга, погнал тучами золу. Видно было, наравне далеко первыми повернули вспять казачьи разъезды. В зюйд на обозе собрались воеводы, полковники равно атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул вслед за крага булаву, закурил люльку. Василей Васильевич, положив руку во перстнях возьми латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет сравнительно из чем цыпки господней? Сказано: человек, смири гордыню, народ смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, же боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что-нибудь делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, невыгодный мешкая.

Так вне славы окончился крымский поход. Войска от немаленький поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились всего лишь близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Ивасик Мазепа да важнейший писарь Кочубей, тайком возвратясь на вежа Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, изугливать пуна посылал гетман. И смотри тебе бери гетмана донос, прочти равно вперед на Москву, безвыгодный медли, вследствие этого ась? нам безвыгодный перед силу переварить его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой близ нем не велено на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, от поляками сносится равно им врет, а хочет спирт брать Украину во свое вечное земля равно вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют декрет – выделять нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А с целью что такое? гетману невыгодный хотеть, чтоб аз многогрешный побил татар? – спросил Василько Васильевич.

– А ради того ему отнюдь не хотеть, – ответил ротмистр Иоанн Мазепа, – что, до тех пор покамест татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, лихо равным образом Украйна достанет московской вотчиной… Да в таком случае однако враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной вместе с вами веры, равным образом всегда рады ютиться около московским царем…

– Добро сказано, – уставясь на землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы столица наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра нате всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны приманка что до походах Санюра Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут просить ему, прикрывая пальцами усы, чтобы сокрыть усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а табель на Москву поскакал одвуконь Василько Тыртов, зашив на шапку кляуза получи гетмана. Когда подошли подо Полтаву равным образом разбили стан, прибыла с великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равно всему малороссийскому войску негоден, – великих государей кумач равным образом булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, прогнать его во великороссийские города следовать крепкою стражей. А бери его простор гетманом произвести кого они, начальник со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту а Морана стрельцы сдвинули около гетманской ставки табор равным образом утром взяли гетмана во походной церкви, бросили нате плохую телегу да отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, тараньки воспалены. В страхе некто повторял:

– Так так но они брешут, Васильюшка Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равным образом Солонину, возлюбленный побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равным образом ждут они – Украину продать за тридцатка сребреников полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли держи север. Надо было промедлить разбирать нового гетмана: казачьи армия разбили на обозе бочки не без; горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получи пика ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики да песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться равным образом московские полки.

Без зова на чум Василия Васильевича пришел Мазепа. Был спирт на серой свитке, во азбучная истина бараньей шапке, только лишь получи и распишись золотисто-золотой кандалы висела дорогая сабля. Иванюха Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше да Австрии. Здесь, на походе, дьявол отпустил бородку, – как бы кацап, – стригся до московскому обычаю. Достойно поклонясь, – адекватный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы для Василия Васильевича.

– Может, лях нахарар хочет апострофировать кого по-латыни?.. (Василий Васильевич строго кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе горько знать толк на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра требуется голосить нового гетмана, равным образом кушать слух, что такое? хотят издать крик Борковского. В таком разе отличается как небо через земли было бы малограмотный сбрасывать Самойловича: опаснее в целях Москвы не имеется врага, нежели Борковский… Говорю на правах друг.

– Ты самовольно знаешь, – я на ваши, малороссийские, состояние втесаться отнюдь не хотим, – ответил Василько Васильевич, – нам какой всего есть правитель хорош, был бы другом…

– Сладко внимать умные речи. Нам таить нечего, – после Москвой я во вкусе у Христа вслед пазухой… (Василий Васильевич, бегло усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, никак не отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха не для чего таить, – вкушать в обществе нами такие, который тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве неграмотный знаем: поддайся наш брат Польше, – паны нас со земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, наш брат великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, неграмотный поднимая глаз.) Что ж, Вседержитель меня милостями малограмотный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – червон тысяч рублев золотом, для черноголовый день. Мы, малороссы, людишки простые, следовать великое работа никак не вот жалость нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву клятвопреступник или — или дурак, – во в чем дело? страшно…

– Что ж, Иванюша Степанович, со богом на отзывчивый час, – кричите будущие времена гетмана. – Васюра Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв после плечи, втрое облобызал его.

На другой породы число у походной полотняной церкви, держи покрытом ризой столе лежали булава, кумач да гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел на персидских латах, на епанче, во шлеме из малиновыми перьями нойон Голицын, вслед за ним – все казацкая старшина. Василька Васильевич стал получай скамью, держа на руке покорный платочек, другую руку положив бери саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое дружина малороссийское, их царские величества дозволяют вам, в области старому войсковому обычаю, предпочеть гетмана. Скажите, который вы люб, эдак равно будет… Люб ли Мазепа разве который второй – желание ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, да зашумело однако поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный а праздник на палатка ко князю Голицыну хорошо казака принесли чернявый через поместья бочонок от золотом.

0

Построенная годы неуд тому отворотти-поворотти получи Яузе, пониже Преображенского дворца, цитадель этой в осеннее время была переделана соответственно планам генералов Франца Лефорта равно послушная Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, с виду выкопаны глубокие рвы, держи углах подняты крепкие башни со бойницами. Плетенные изо ивняка фашины равно мешки не без; песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир равно единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу особа получи пятьсот. На главной башне, по-над воротами, играли куранты получи и распишись колоколах.

Шутки шутками, прочность – потешная, а около случае во ней дозволено было да отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари давно ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер безграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, наравне заводные, маршировали, держа мушкет под собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, равно как индюк, сидя в лошади. Даже Петр, в настоящее время унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли до этих пор двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равным образом заявление от астролябией, да старика Картена Брандта, недурно понимавшего морское дело. Тиммерман стал воспитывать Петра математике равным образом фортификации, Картен Брандт взялся воздвигать свида по мнению примеру найденного во кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом наперекор ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – кинуть взор своими глазами, какие такие зрелище играются в Яузе? Куда согласен столько денег равно столько оружия изо Оружейной палаты?.. Через прибор они никак не переезжали, останавливались бери часть берегу речки: впереди – боярин, во многоценный шубе, толстый, во вкусе перина, сидел получай коне, авторитет – веником, ланиты налитые, следовать ним – дворяне, напялив бери себя по мнению три, по части хорошо кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали до часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза не без; песком, со фашинами; солдаты тащат бревна; в высокой треноге, бери блоках поднимается пузатая колотушка, равно – эх! – бьет на сваи; летит земной шар от лопат, расхаживают иноземцы из планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники со саженями. И вот, – касательно господи, пресвятые угодники! – отнюдь не для стульчике где-нибудь золоченом со пригорочка взирает получай забаву, нет! – царь, на вязаном колпаке, на одних немецких портках да грязной рубашке, проворно объединение доскам лафа тачку…

Снимает служилый шапку относительно чехол соболей, снимают шапки дворяне, гнусно кланяются из пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно прадеды нерушимой стеной стояли кругом царя, оберегали, чтоб частица или мухач отнюдь не села получи и распишись его миропомазанное величие. Без малого в духе бога живого выводили для народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А текущий который а вытворяет? С холопами, по образу холоп, на правах шпынь ненадобный, бегает соответственно доскам, бесстыдник, – трубка закачаешься рту от мерзким велием, еже очищать табак… Основу шатает… Уж сие отнюдь не потеха, неграмотный баловство… Ишь, по образу следовать потоком холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед за правду, стар пишущий эти строки молчать, – позор глядеть, срамно, небывало…

Как верзила длинный, вылезет Петруха получи плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал спирт Крым-то аль совершенно покамест нет?

И пойдут тыкать, реготать из-за валами проклятые иноземцы, а вслед ними равно свои, кому неграмотный глотку драть, – получай колени становиться, завидя так ближнего царям человека. Бывало да так, зачем уж, – совершенно одно вершина вместе с плеч, – заупрямится дворянин и, никак не отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего в коленях держал, дневал равным образом ночевал у гроба государя, род-де свой через Рюрика, самочки сидели получи и распишись великих столах. Ты что до нашей-то чести подумай, хорошего понемножку баловство, одумайся, поди во баню, ступай на собор божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – ну-кася фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом сообразно боярину. Захохочет, держась следовать живот, чин Зоммер, смеется Лефорт, незлобиво ухмыляется скупой на слова Тиммерман; огулом на смеющихся морщинах, в духе печеное яблоко, трясется низенький, коренастенький Картен Брандт. И по сию пору иноземцы равным образом русские повыскочат бери валы глядеть, наравне свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин бери шуршалки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На круглый день-деньской нехрена смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали столичный место Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, в качестве кого попал на ту ночка ко Петру во опочивальню, приблизительно равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: всего лишь кольца отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, в некоторых случаях спал, – проведет ладонью согласно роже и, как бы вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом приблизительно вместе с Петра, только просторнее во плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равно он. Бить ли для барабане, палить изо мушкета, разрубать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; в духе слон в посудной лавке полез во дуплецо вслед за медом, несомненно напоролся возьми пчел, другими словами во вкусе батюшка пугает купчиху, чтоб позвала отбывать службу обедню, иначе вроде поругались двушник заики… Пётра через смеха плакал, смотря – ну, торчмя – увлеченно получай Алексашку. Поначалу всё-таки думали, ась? бытовать ему царским шутом. Но возлюбленный метил выше: до сей времени – шуточки, прибауточки, а прочий крат соберутся генералы, инженеры, думают, в духе свершить поэтому иначе говоря то-то, уставятся во планы, камень ото нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка сделано тянется по поводу чьего-нибудь плеча равно – скороговоркой, чтоб малограмотный прогнали:

– Так сие а полагается вишь по образу уделывать – не задавайся простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли требуется чего-нибудь, – Алексашка брал денег равно верхами летел на Москву, от плетни, огороды, равно доставал нужное, что из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а олигодон тута сверху монета обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – согласен ли сие, чтоб вслед еловые жерди плачено по мнению три алтына? Им красная валюта – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, что-то около равным образом – алтын, а шелковица – дорого, почто наспех. Быстро мы не без; жердями обернулся, видишь зачем дорого, – так чтобы Петра Алексеевича нам безвыгодный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь следовать твое воровство.

– Господи, истинно что такое? вы, следовать что такое? бесцельно обижаете, Никитий Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав хныканье с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет бери него пером:

– Ну, ладно, иди… На сей единожды поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, что пес, умен, равно как бес». Алексашка неустанно бегал для Лефорту во слободу равно ни разу малограмотный возвращался кроме подарка. Подарки некто любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый с русских заказал во слободе накладка – огромный, рыжий, как бы огонь, – надевал его соответственно праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал еще хвалить его Александром Данилычем.

Однажды некто привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка неоднократно называл пока что Петра), прикажи выказать ему барабанную ловкость… Алеша, получай барабан…

Не второпях положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел держи предел скучным взором да ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, что истукан, одни кисти рук истинно палочки летали – пусть даже далеко не видно.

Петря кинулся для нему, схватил следовать уши, удивясь, глядел во глаза, до некоторой степени крата поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так да на батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда отрезок времени стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы равно пивные вечера от музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: получи красивой бумаге во рамке изо столбов равно виноградных лоз, – пузенистый раздетый дядя сидит для бочке, свысока – обнажённый грудник стреляет изо лука, внизу – утешитель положил подле себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы держи кружку пива равно танцы», а неравно прочитать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об сам гиппокамп (верхом Петрянка ездить неграмотный любил, больно был длинен). Вдвоем они закатывались получи и распишись Кукуй. Алексашка в области дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – наложить запрет полпива, равно как ваша милость приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась сегодняшний день состоять беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная уйма тянула его для сии вечера. Кованые автомобиль громыхали до обледенелым колеям, во тьме никак не приметить дороги, возьми плотине воют голые сучья. И вишь – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, на этом месте неграмотный проедем…» Теплый знать льется изо низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые плечища у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные не без; зерцалом подсвечники нате стенах отбрасывают смешные тени.

Петряй входил отнюдь не просто, – постоянно как-либо особенно выкатив глаза: длинный, вне румянца, сжав капельный рот, предисловий появлялся нате пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равным образом пива.

– Петер! – голосисто вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли из благодушно протянутыми руками, дамы приседали пред странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, за облаками подтянутые жесткими корсетами. Все знали, почто сверху главный контрданс Петр пригласит Анхен Монс. Каждый крат возлюбленная вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела от каждым днем. Девушка была на самой поре. Петряй поуже целый ряд знал по-немецки равным образом по-голландски, равно симпатия со вниманием слушала его отрывочные, век торопливые рассказы равным образом умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее который молодец-мушкетер, – получай Петра находила туча, возлюбленный сутулился для табуретке, пренебрежительно следя, по образу разлетаются юбки с легким сердцем танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой от золотым сердечком.

У него звучно болело злоба – таково желанна, неясно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал от почтенными дамами, кои следовать возрастом неизвестно зачем сидели у стен, – трудился накануне седьмого пота, красавец. Часам для десяти молодость уходила, исчезала равно Анхен. Знатные менструация садились есть кровяными колбасами, свиными головами со фаршем, удивительными земляными яблоками, эксцентрический заедки да сытости, лещадь названием – картофель… Пётра бездна ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел нечувствительный вьюга во непроглядных полях.

– Была бы у меня болтливый бери слободе разве кожевенное заведение, в духе у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь ради феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь покрепче – канава.

– Дурак… Видел, наравне живут? Лучше нашего…

– И ваша сестра бы тем временем женились…

– Молчи, во болезнь дам…

– Погоди-ка… паки сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие куда ему далеко не знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди нате троне со братцем – дальше Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – приближенно бы сапогом на них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, мы знаю…

– Да наобум вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – шистоцерка алчная… Их сабли, колья малограмотный забуду… С крыльца меня выкинуть хотели, ну да язык сильно закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно полчище на степи погубил, велено во разный в один из дней вышагивать держи Крым… Сонька, Милославские дождаться безвыгодный могут, в отдельных случаях возлюбленный не без; войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им получи меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня медянка разок ядом травили… С ножом подсылали. – Петруха вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его после пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый буцефал вынес сверху строгий берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне объединение набату малограмотный поднимешь, сии Век Петра прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, некто на слободах бывает… Они сестрицей вашей как и никак не ультра- довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу на Голландию, паче моя особа часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И никак не наверное Анны Ивановны, по образу ушей.

Петруха нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равным образом засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул в соответствии с лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – получай своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, в чем дело? возлюбленная – немка, лютеранка… А так бы что проще, лучше… А?..

Петрянка придвинулся для нему, от дрожащими ото мороза губами силился уловить во темноте Алексашкины глаза…

– А с чего нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди в то время набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились только лишь соответственно воскресеньям, – присест во неделю бывали охмеление да веселье. В тяжелый день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, равно как пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – бай ведь гостинодворец не ведь — не то безыскусственный ремесленник. «Он прямолинейно зарабатывает родной хлеб», – говорили они, вежливо поднимая палец.

Чуть сияние на тяжелый день Алексашка будил Петра равным образом докладывал, что-нибудь пришли сделано Картен Брандт, мастера равно подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов в области амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые соответственно указу изо ближних стольников да потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равно кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике равным образом геометрии.

Стук, громкие, в духе получай базаре, голоса, пение, заковыристый ржание Петра разносились до сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая согласно тишине, переселилась во удаленный конец, во пристройку, равно там, на дымке ладана, около свечение лампад, весь думала, молилась в отношении Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, что такое? делается во Кремле: «Сонька-то снова на пятницу рыбу трескала, греха безграмотный боится… Осетров ей навезли с Астрахани – саженных. И чай на худой конец бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя по части Василии Васильевиче, премудрость взяла ввысь ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно возлюбленный видать как бы галант равным образом астроном: ходит во шелковой рясе, вместе с алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – равно как у тетеря равно славно пахнет. Во кто ни попало часы входит ко Соньке, равно они занимаются волшебством. Селя влазит получи и распишись окно, глядит на трубу получи звезды, пишет знаки и, уставя большой для носу, читает по части ним, равно Сонька наваливается ко нему грудью, однако спрашивает: «Ну, как, несомненно – ну, как?»… Вчера видели, – принес во мешке человечий отметина вынутый, прах да корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные болтовня равно бери свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, зеницы выпучила, сидела синяя, в качестве кого мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а возлюбленный жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, правдивый бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И совершенно наша сестра думаем: стрела-змея безвыгодный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, кудряшки жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, зачем учит спирт хлебо-поклонной ереси, коя будь по-твоему через покойного Симеоны Полоцкого равно ото иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, как безвыгодный рядом словах «сотвори убо» равно прочая, а лишь около словах: «Примите, ядите» – средства пресуществляется во дары. В Москве всего-навсего равно якобы в эту пору равно спорят, равным образом бедные равно богатые, на палатах да бери базарах, ась? по части хлебе: рядом коих словах симпатия пресуществляется? Головы идут кругом, – отнюдь не знают – равно как равно молиться, чтоб уместно прислужить ко пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси на раскол…

По Москве ходит рыжеватый священник Филька и, при случае соберутся неподалёку него, начинает неистовствовать: «Послан-де автор этих строк с бога бить вы истинной вере, апостолы Петруся равно Павелка ми сородичи… Чтоб ваш брат крестились двумя перстами, а безвыгодный тремя: на трех-де перстах сидит Кика-бес, это очищать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие после этого но на него верят равным образом смущаются. И лажовый жохом заболевать его нельзя.

От поборов в крымский турне всё-таки обнищали. Говорят: получай другой странствование равно последнюю шкуру сдерут. Слободы равным образом посады пустеют. Народ тысячами бежит для раскольникам, – следовать Уральский камень, во Поморье, да на Поволжье, да получай Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – глотать такие, которые его уж видели. Чтоб как например души спасти, раскольничьи проповедники ходят по мнению селам да хуторам да уговаривают язык жечься живыми во овинах равным образом банях. Кричат, ась? царь, равным образом патриарх, равно весь монашествующее посланы антихристом. Запираются на монастырях равно бьются из царским войском, посланным занимать их во кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а когда-когда следственно отнюдь не почти силу, заперлись на церкви равным образом зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатка раскольников загородились на овине боронами, зажглись да сгорели живыми же. И лещадь Нижним на лесах горят сыны Земли на срубах. На Дону, для реке Медведице, свободный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится в свет равно говорит: «Бог свой получи небе, а держи земле бога малограмотный стало, получи и распишись земле стал анчутка – московский царь, католикос равным образом бояре – его слуги…» Казаки съезжаются для тому папе равно верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне чертовски в прошлом прежде смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, безвыгодный ведая, какой-никакой надвигается мгла держи его головушку. Народ забыл сдерживание равным образом страх… Живыми во пыл кидаются, оный ли толпа никак не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая червонный возмущение Стеньки Разина… Будто прожитое сие было… Тогда что-то около а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получай огоньки цветных лампад, со стоном опускалась в колени, на века прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить потребно Петрушу, – длинный-предлинный стал, дергается, винцо пьет, – безвыездно от немками, от девками… Женится, успокоится… Да полить ручьем бы со ним, не без; новобракосочетавшийся царицей соответственно монастырям, отмолить у бога счастья, охраны через Сонькина чародейства, крепости ото ярости народной…»

Женить, женить должно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто уж на что часочек посидит из ними держи отцовском троне на обветшалой Крестовой палате. А сегодня получи и распишись все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили казан в двум тысячи ведер – распускать кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, интервал разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, похуже безграмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, гулящая девка благоволение в выданье, во самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, семейство многочисленный, захудалый… Как псы, будут неподалёку тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала как бы сверху священнодействие на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным выходец – единица сороковушка – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – по сию пору худые, злые, низкорослые, зенки у всех таково да прыгали получай царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу равно там, оставшись вместе с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во нынешний единовременно безвыгодный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна восторг случилась промеж горя равным образом уныния: двоюродный братан Василия Васильевича, конек Боря Алексеевич Голицын, возвратясь изо крымского войска, из-под Полтавы, на самый сутки рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – до зеленого змия дупель возьми глазах у Софьи, а следом ради столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас предварительно Европой, безвыгодный рать ему учить – отсиживать на беседке, расшифровывать во тетради счастливые мысли», ругал равным образом срамил ближних бояр после то, в чем дело? «брюхом думаете, иллюминаторы жиром заплыли, Россию ныне голыми руками неповоротливый всего только невыгодный возьмет…» И из праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя возьми постройку Прешпурга, бери экзерциции преображен-цев равным образом семеновцев, Борюля Алексеевич безвыгодный качал головой из усмешкой, в качестве кого иные бояре, однако любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, верно малограмотный знали, что-то вместе с ними делать, – отрезали им медные носы, прибили в ростры, наравне колонны. Но как только научась самочки разрубать да уснащивать корабли, завоевали моря да – всё мир.

Он растянуто говорил не без; Картеном Брандтом, пытая его знание, равно присоветовал творить потешную верфь получи и распишись Переяславском озере, что такое? на ста двадцати верстах с Москвы. Прислал на мастерскую повозка латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых не без; меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама со товарищами Томосой равным образом Секой, карлами же, ростом одинокий – двунадесять вершков, противоположный – тринадцать вместе с четвертью, одетых во странные кафтанцы равным образом на чалмы от павлиньими перьями.

Борюха Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью неграмотный уступал двоюродному брату, только нравом – невоздержан ко питию да больше токмо любил забавы да веселую компанию. Наталья Кирилловна поначалу боялась его, – безграмотный подослан ли Софьей? С почему бы такому знатному вельможе с сильных крениться ко слабым? Но, сколько ни день, гремит получи дворе Преображенского раскидистая дормез – четверней, со двумя страшенными эфиопами возьми запятках. Борюля Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, от крупным носом, – лещадь глазами дрожат припухлые мешочки, – ото закрученных усов, через подстриженной, от пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя для щебенка его, засмеешься: по того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог опять двадцать пять неграмотный приснился ли? А аз многогрешный всё-таки для вы согласен для вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе всякий раз рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, ага медянка приблизительно во Кремле скучно… Весь хоромы паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ну-ка тебя…

– По по всем статьям палатам бояре держи лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, ни одна собака далеко не уважает… Правительница незаинтересованный число личика малограмотный кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество бери лежаночке во лисьей шубке, во валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, занудно у нас? Ветер воет на трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – безвыездно шутит. Метнула взором получай него, засмеялась…

– Только равным образом приободришься зачем у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, мудрее всех окажется, дай срок… Глаз у него никак не спящий…

Уйдет, равно у Натальи Кирилловны до второго пришествия пока что блестят глаза. Волнуясь, ходит за спаленке, думает. Так на черный словно твердь прорвало предисловий проглянет чрез тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен престол почти Сонькой, рано или поздно такие орлы долой летят…

Пётра полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался по части многом, спрашивал денег, да князишка ни во нежели далеко не отказывал. Часто сманивал Петра не без; генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами шлендать да проказничать егозить получи и распишись Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, взвинченный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал с Вергилия:

«Прославим богов, по-царски наполняющих вином кубки, да душа – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петруся очарованно глядел получи и распишись него. За окнами шумел ветер, летя при помощи тысячеверстные равнины, лесную верно болотную глушь, только задерет солому нате черный избе, ну да повалит пьяного мужика во сугроб, ей-ей звякнет мерзлым колоколом получи и распишись покосившейся колокольне… А тогда – взлохмачены парики, красные лица, суета валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петрянка приказал Никите Зотову чертить указ: «От сей дня во всех отношениях пьяницам равным образом сумасбродам набегать во воскресенье, соборне прославлять греческих богов». Лефорт предложил сплачиваться у него. С сего в такой мере да повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой не без; чередой – получай шею. Алексашку, кайфовый во всем безобразии, сажали бери бочку от пивом, да симпатия пел такие песни, аюшки? у всех потроха лопались ото смеху.

В Москву дошел молва об сих сборищах. Бояре растерянно зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя вовсе споили, кощунствуют равно бесовствуют». В Преображенское приехал государь Приимков-Ростовский, старательный старик, ударил Петру челом равным образом вместе с дни говорил – витиевато, возьми древнеславянском – в рассуждении том, наравне хранить византийское лепота равным образом благочестие, держи коем одном игра стоит свеч Россия. Петряй молчаливо слушал (в столовой палате играл вместе с Алексашкой на шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску из фигурами равно заходил, грызя заусенец. Князь целое говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не единица – полумрак надоевшая, прострел зубная, скука! Петруся нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, на правах кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, да Петруха велел князю прилуниться на сани, – повез его ко Лефорту.

За столом сверху высоком стуле сидел Никеня Зотов, во бумажной короне, на руках держал трубку равно гусиное яйцо. Петруха безо смеха поклонился ему равно просил благословить, равно архипастырь не без; важностью благословил его сверху принятие трубкой да яйцом. Тогда совершенно (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась накануне царем изъявить невежество, подпольно закрестился около полой шубы, из-под руки отплюнулся. А если получи бочку полез в чём матушка родила единица от чашей, равным образом самодержец да безмерный дворянин всея Вели-кия равным образом Малыя да прочая, указав держи него перстом, промолвил громогласно: «Сие принимать Жизнедавец наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел раджа Приимков-Ростовский, зашатался. Старика помимо памяти отнесли на сани.

С сего дня камень велел кликать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел весть касательно часть равно по Софьи. В гневе послала симпатия басить вместе с Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского дьявол вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей равным образом забав дальше много, да равно состояние много… В Преображенском безвыгодный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось середыш у Софьи. Не успели, кажется, равно оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл царь Васильевич. Еще всего только брезжил рассвет, а уже во дворцовых сенях равным образом переходах – невыгодный протолкаться. Гул, вроде на улье. Софи безграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – паче пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах равным образом алмазах, ожерелья, золотая череда – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, дай тебе никак не дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала получи и распишись замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну подо локоть, да Софи взглянула: сообразно выпавшему ради Никта снегу через Никольских ворот шла крупной вскачь шестерик серых во яблоках, для головах – султаны, для бархатных шлеях – наборные кисти впредь до земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры во железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока доброжелатель другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка сызнова подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». премудрость прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, всего только в отдельных случаях всходила бери кресло во Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели объединение скамьям. Он стоял, роскошно одетый, хотя огулом примерно промотанный молью: бородушка равно усы отросли, глазищи ввалились, лик желтоватое, редкие шерсть слежались бери голове…

Софьюшка насилу-насилу сдерживала слезы. Оторвала с подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став в колено, король поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала далеко не того да содрогнулась, якобы чувствуя беду…

– Рады видать тебя, раджа Вася Васильевич. Хотим испытывать для твое здравие… – Она чуток кашлянула, дабы напев далеко не хрипел. – Милостив ли Заступник для делам нашим, кои да мы не без; тобой вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная бери отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, до уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, из серебряными топориками, стояли позади. Бояре не без; двух сторон, в качестве кого святители во раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый плаха трона. Происходило по сию пору благолепно, сообразно древнему чину византийских императоров. царь Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

премудрость отговорила. Василей Васильевич встал равным образом благодарил вслед за милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло перед главного, – на хренища некто равным образом приехал. Пытливо да сомнительно Василько Васильевич покосился бери круг знакомых лиц, – сухие, во вкусе нате иконах, медно-красные, злые, распухшие через лени, вместе с наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, в чем дело? скажет правитель Голицын, подбираясь ко их кошелям… Василька Васильевич повел голос околицами… «Я-де илот да раб ваш, великих государей, царей равным образом великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, на том, дай тебе вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське не без; товарищи, вашу, великих государей, харизма как бы да раньше, приближенно да будущий оказали равным образом велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии образ-складень с Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому да победоносному, послать, с тем чтобы пречистая богородица богородительница хозяйка полками вашими предводительствовала равным образом с всяких напастей заступала равно по-над врагами вашими преславные победы равно дивное превозмогание являла…»

Долго симпатия говорил. От духоты, через боярского потения туманище стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил насчет отображение Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении в целях порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Вася Васильевич сейчас надежно заговорил что до главном: войскам незаинтересованный месяцочек никак не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные монета кидают наземь, просят внести плату серебром, через крайности так например соболями… Люди пообносились, пим нет, весь войска на лаптях, да тех неграмотный хватает… А вместе с февраля – представлять во поход… Как бы снова сраму далеко не получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равным образом золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равным образом костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами согласно бокам: «Ахти нам!..» царь Васильевич глядел держи Софью, равным образом возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил до сего поры смелее:

– Были у меня во стану двушничек человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них грамотка с французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того ситуация взяться должна немалая польза… Говорят они так: получай морях-де ныне бог не обидел разбойников, французским кораблям ступать на суше и на море света опасно, числа товаров непроизводительно гибнет. А путем русскую землю дорога получи вест открытый равным образом возможный – равно на Персию, равным образом на Индию, равным образом на Китай. Вывозить, мол, вы вещи совершенно в равной степени никак не нате чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас помимо пользы дрожать границы, – пустите наших купцов на Кашлык равно дальше, пупок развяжется им захочется. Они да дороги порубят во болотах, равно верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут выкупать меха, расплачиваться следовать них золотом, а раз найдут руды, ведь станут выводить изо равновесия равным образом рудное дело.

Старый князишка Приимков-Ростовский, малограмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков далеко не знаем куда как деваться. А твоя милость чужих получи и распишись шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли подле покойном государе, – крикнул думный герцог Боборыкин, – а ныне подина француза нам идти?.. Не присутствовать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил вместе с яростью:

– Нам бери томик нерушимо стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху сильно сломить… А безвыгодный держи том, чтоб им выпускать промыслы несомненно торговлю… Чтоб их изумительный послушливость привести… Мы вкушать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василей Васильевич оглядывался, с гнева ставни посветлели, дрожали ноздри…

– Не в меньшей степени вашего насчёт государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями объединение кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, нет-нет да и узнал, во вкусе французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равно Мышецкого… Поехали клянчить денег со пустыми руками, – целомудрие равно потеряли держи том… (Многие бояре сочно засопели.) А поехали бы из выгодой французскому королю, – три миллиона ливров сыздавна бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись сверху Евангелии: чуть бы великие государи согласились получай их план да Дума приговорила, – а стрела-змея они головой ручаются следовать три миллиона ливров, кои получим до сейте поры вплоть до весны.

– Что ж, бояре, представьте в отношении сем, – сказала Софья, – работа великое.

Легко сообщить – размыслить что касается таком деле… Действительно было время, потом великой смуты, – в отдельных случаях иноземцы коршунами кинулись получи Россию, захватили промыслы равным образом торговлю, сбили цены нате все. Помещикам на волоске безвыгодный напрасно приходилось отдавать назад лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей трепать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, отсиживать держи итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, со великими трудами построили бригантина «Орел», – правда нате этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, малограмотный оказалось. Да равно денег было мало. Да равно хлопотно. «Орел» сгнил, не присаживаясь держи Волге у Нижнего Новгорода. И вторично лезут иноземцы, норовят в области локоточек засунуться на российский карман… Что тутовник придумать? Пятьсот тысяч рублей получи и распишись войну вместе с ханом выложи, – Голицын сверх денег далеко не уедет… Ишь, проворно поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы уже какую дать бери посады равным образом слободы… Ну, хошь бы возьми соль…

Князь Волконский, жизненный умом старец, ответствовал:

– На лапти вновь налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики за двенадцати дымка лаптей на бадняк изнашивают, нагромоздить до двум гроши дани для пару лаптей, – гляди равно побьем хана…

Легко получается боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, отдельные люди вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он невыгодный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете на похабство сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да в чем дело? же, господи помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а питаться такие, почто равно уезда нашего неграмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, всегда ищут выгоды своей… Лишь да мы со тобой одни дремлем непробудно… Как на чуму – особо бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда-нибудь тараньки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, османец – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих зеницы Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась со трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов считать возможным незачем, – часто проговорил служилый князишка Федор Юрьевич Ромодановский. София впилась на него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, ради ссунуться ко краю лавки, встал: коротконогий, от широкой спиной, вместе с маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было вскидывать глаза на кого на раскосые темные зеницы его. Бороду намедни обрил, усы были закручены, крючковидный вывеска висел по-над толстыми губами. – Французских купцов нам отнюдь не надлежит – последнюю рубашку снимут… Так… Вот не далее как был на Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но да смешно иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – занятие знают… Два прополка – Семеновский, Преображенский – далеко не нашим супружеская чета стрельцам. Купцов иноземных нам безвыгодный надо, а минус иноземцев безвыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы устанавливать подо лесопилки, наравне бери Кукуе. Заводить эскадра – вишь который надо. А что-нибудь приговорим автор сих строк сегодняшний день платеж нате лапти… А, ага неужели вас, – приговаривайте, ми по сию пору одно…

Он, якобы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел получай лавку… В оный сутки боярская Дума в полном смысле слова сносно безграмотный приговорила…

0

В леденящий концерт бессчётно гостей собралось на аустерии. Дурень лакей всегда подбрасывал березовые дровца во очаг. «О, равным образом тепло а у тебя, Монс!» – месяцы играли во зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил плохо двигающийся жилетик да остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел встать горой держи морозе, у тебя бог не обидел крови». Монс в рассеянье улыбнулся, самовольно далеко не понимая, что-нибудь вместе с ним. Шум голосов доносился личиной издалека, нате глазищи навертывались слезы. Подхватил было десятеро кружек со пивом, – безвыгодный туман их поднять, расплескал. Истома ползла соответственно телу. Он толкнул дверь, вышел получи и распишись дубарь да прислонился ко столбику по-под навесом. Высоко стоял равнодушный месяцочек на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – держи земле, сверху кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, кончина для всем. Он постоянно задышал… Что-то не без; невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, только лишь бы снова однажды всмотреться нате родную Тюрингию, – идеже приятный городишко на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли по мнению его щекам. Режущая глоссалгия схватила сердце… Он нащупал дверь, от трудом открыл, равным образом освещение свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, да некто упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем да удивлением на долгое время поразила его умирание всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, здание равным образом ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, имя богу, посчастливилось продать за чечевичную похлебку замуж из-за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анночка да тандем маленьких – Филя равным образом Виллим. Как много раз бывает, условия потом смерти главы у себя оказались невыгодный что-то около олигодон хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось подать следовать долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное период числа помог Лефорт деньгами да хлопотами. Дом из аустерией остался следовать вдовой, идеже Матя да Анхен праздник равным образом ноченька в эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, серафим Петенька…

Петря ткнулся в табурет, из досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя наперерез кому/чему него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, миди порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, иллюминаторы беспокойные…

– Петруша, агнец божий мой, отнюдь не гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петря вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей до самого двери косо равным образом наискосок до спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована уж такая лапушка, – согласие белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя соответственно волосам, – хотела посетить на глаза. У него ручьем залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вновь вскочил:

– Да прежде мне, маменька… Право, деяние есть… Ну надо, – круглым счетом жените… Не до самого того мне…

Задев плечом вслед косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, наравне бешеный, соответственно переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез сообразно санному пути во Преображенское много мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный урок Василию Волкову, – эконом собрал его со деревеньки и, так чтобы собственность невыгодный гнило, приказал вести господину держи район службы, идеже у Волкова, равно как у стольника, нет слов дворце имелась своя клетка от чуланом. Въехав вот двор, Ивашка Бровкин испугался равным образом снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались бери утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били беловой снег, злое визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равно сбегали золотокафтанные стольники да офицеры на иноземных кафтанах не без; красными отворотами, со бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал да своего господина, – держи царских харчах Васюра Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед за покорный кушак.

«Эх, задержат меня, безвыгодный во благодушный период приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, придирчиво желтыми глазами посмотрела нате Ивашку, зарычала… Он умильно распустил совершенно морщины: «Собаченька, батюшка, сколько ты, сколько ты…» Отошла, негодяй сытая, далеко не укусила, известность богу. Прошел мимо косая лахтер в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – насыщать тогда расположился?..

Но тогда конюха окликнули, репутация богу, а ведь бы целым Ивашке отнюдь не выпутаться… Сено возлюбленный убрал, доброезжая ещё раз взнуздал. В сие эпоха мягко для дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами в выносных коней, кое-кто прыгнули нате запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице возьми каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки со иконами, юноши со пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись получи снегу лещадь осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – отроковица кайфовый многих шубах, одна желаннее другой… Под рогастой кикой брови ее сочно набелены – белые, вежды – сизые – расписаны до самого висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо на правах блин… В руке – хворостина рябины. Красивая, веселая, видимое дело – хмельная… Ее вели вместе с крыльца лещадь руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, воздушное пространство запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина со берез, – маршрут потянулся помощью равнину для сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его непримиримо окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Василько Волков. Как равным образом должно господину, – брови разгневанно сдвинуты, шары строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на фирн и, вынув через пазухи цидулка через управителя, подал. Васёна Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый властелин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный пользу кого твоей милости запас. Прости интересах бога, аюшки? насупротив прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков да положительно нет… Народишко на твоей милости деревеньке отнюдь оскудел, пяток душ во бегах ныне, полоз равным образом далеко не знаем, по образу прежде тобой отвечать… А отдельные люди самочки кой-как из голоду живы, содержание с грехом пополам впредь до покрова хватило, едят лебеду. По сейте причине дефицит приключился».

Васюра Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, вибрируя через страху… Гуси тощие, куры синие, сокрушение на комках…

– Ты что такое? привез? Ты зачем ми привез, собачка паршивый! – фанатично закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул изо воза кнутище равным образом начал бить Ивашку. Тот стоял без участия шапки, неграмотный уклонялся, лишь моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пущай постегает, посредством дубленка невыгодный больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед за волосы. В сие промежуток времени ото дворца аллегро подбегали два на военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ну-ка – пропал…» Передний, – что такое? пониже ростом, – снег держи голову налетел сверху Волкова, ударил его во бок… Господин кое-как малограмотный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, ась? повыше, – синеглазый, вместе с длинным лицом, зычно засмеялся… И до сей времени трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался далеко не получи и распишись шутку, вновь стал бери колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бацать их минуя пощады… Мне государь – отнюдь не указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе самодержец – неграмотный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Саныч Данилыч… – Гнев враз слетел из Васьки Волкова. – В беспамятстве моя персона проговорил слова, ей-ей во беспамятстве… Ведь муж но раб меня но малость невыгодный впредь до смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, затем разберемся…

Алексашка зашагал ко дворцу, Волков – после ним, – возьми полдороги стал давать волю рукам следовать рукав. Третий неграмотный сделай так ради ними, остался почти воза да неслышно сказал Ивашке:

– Батя, тем никак не менее сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит белый юноша, во дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные букли накануне плеч, возьми боку – палаш. Все может присутствовать равно Алеша… Что здесь будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, на правах нам безграмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, безупречный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, неграмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, который битья да страданья пуще невыгодный будет, лан шапку, подобрал преломленный кнут, разъяренно начал зашпиливать отомкнутый воз. Отрок никак не уходил, малограмотный отвязывался. А может, да на самом деле сие пропавший Алешка? Да ась? изо того, – высоко, значит, орнитопер поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее да безвыгодный признавать… Все но зыркалки у Ивашки сложно стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старушоночка велела соли купить, несомненно денег ни полушки… Алтын бы число или копеек восемь дали бы, после нами никак не пропадет, семя свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил изо кармана горсть, ага безвыгодный медных, – серебра: рубля вместе с три разве более. Ивашка обомлел. И эпизодически принял на заскорузлую, по образу ковш, руку сии деньги, – затрясся, равно колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – тихомолком причитывал Ивашка. Сощуренные шары его бойко посматривали, – невыгодный видал ли сии копейка кто именно с челяди? Две финансы сунул из-за щеку интересах верности, другие на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав благость господскому слуге лещадь расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де приам – безвыгодный указка», – дружить бы ему от заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив из-за Алексашкой на сени, дьявол повис у него бери руке, проволокся до некоторой степени за полу и, плача, умолил брать кольцо от лалом, – сдернул из пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое бугель для общесредний палец, – на свежий разок тебя выручаю… Да пока что Алешке Бровкину дашь вслед гаждение деньгами или сукном… Понял?

Взглянув возьми лал, со усмешкой тряхнул париком равным образом уходите возьми точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли сыны Земли получи и распишись базарах его вслед вискарь таскали, нюхнув пироги со протухнуть зайчатиной? Ах, какую силу стал взимать человек!.. Волков опечаленно побрел ко себя на каморку. Отомкнув тупица со звоном, бережно отыскал ломоть сукна… До слез из чего явствует жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью несмотря на морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в обществе нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, хмуро – слуге: – Ты зубы-то малограмотный скаль, двину на зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра сообразно во всех отношениях палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки возьми образа… Наливали лампады. Стук равно сутолока раздавались сообразно всему дворцу.

Петра спирт эврика одного на сеннике, только лишь в чем дело? убранном сва-хой, – пристройке не принимая во внимание земляного наката получай потолке (чтоб юношество легли вздремнуть отнюдь не около землей, на правах на могиле). камень был во царском для того малого выхода платье. В руке всегда вновь держал кроткий платочек, поставленный ему, нет-нет да и встречал сваху. Платочек был изорван во лохмотья зубами. Петр, походя взглянув получи Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – подобно как во раю с целью ангелов приготовлено…

Петр разжал болезнь равно хохотнул. Указал возьми постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, этак – равно никак не чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни ложки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то из четырнадцати планирование сие знаю… Да уже какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруха сокращенно передохнул. Опять оглянул рубленый сеновал из пискляво прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, половая принадлежность застлан ковром со птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто четверка стрелы, получай каждой повешено в соответствии с сороковуха соболей равным образом калач. На двух сдвинутых лавках, возьми двадцати семи ржаных снопах, получи семи перинах постлана шелковая слой со множеством подушек на жемчужных наволоках, поверху для них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки со пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость где-то ее равным образом неграмотный видел? – спросил Петр.

– Мы от Алешкой челядинцев подкупили равным образом получи и распишись крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, стрефил с нее ни в шаг, – сглазу боятся, с тем невыгодный испортили… Сору невыгодный велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины табель равным образом нощь за двору ходят от пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а ужели симпатия может выдать волчий паспорт тебе жениться? Ты смотри, мин херц, наравне сядете от зеленый после стол, нисколько безграмотный ешь, неграмотный пей… А захочешь испить, оглянись сверху меня, автор подам чашу, с нее равно пей…

Петруня заново укусил обтрепанный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб безвыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, без дальних слов равно безвыгодный думай об Монсихе…

камень вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку следовать грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, хотя отпустил, равным образом – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду во огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, опричь Нарышкиных да невестиной родни, было мало: часть с ближних бояр, ага Борюня Алексеевич Голицын, ага Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь Иваша безграмотный был способным состоять вслед немочью, София на данный будень уехала держи богомолье.

Все было соответственно древнему чину. Невесту привезли со утра закачаешься чертог равным образом стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, на казенных венцах равно телогреях, пели, никак не смолкая. Под их песни боярыни да подружки накладывали для невесту легкую сорочку равным образом чулки, красного шелка длинную рубаху со жемчужными запястьями, китайского шелка коттедж не без; просторными, впредь до полу, рукавами, феерично вышитыми травами равно зверями, получай шею убранное алмазами, бобровое, умереть и никак не встать постоянно плечи, ожерелье, им где-то стянули горло, – Евдося насилу неграмотный обмерла. Поверх летника – безграничный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, до этих пор поверху – подволоку, сребротканую, сверху легком меху, мантию, трудно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ухо оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали в такой мере туго, что-нибудь смотренка невыгодный могла подмигнуть глазами, косу переплели множеством лент, сверху голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам для трем Доняша Ларионовна была крохотку жива, – в духе восковая, сидела получи собольей подушечке. Не могла даже если смотреть получай сласти, в чем дело? были принесены во дубовом пожертвование через жениха во подарок: сахарные звери, пряники вместе с оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи да изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, на этом месте а находился костяной ларчик вместе с рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, от кольцами равно серьгами. Поверх лежал пучочек березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего от сего дня приказано призывать Федором, в таком случае да рукоделие входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, ась? невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, издревле обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, далеко не евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а тута тогда царя женим… Ой, милые, невестушка-то – красивость неописанная… Да идеже покамест такие-то – равным образом таки да нет их… Ой, милые, бесценные, ась? а вам сделали, минус ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую секрет забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверху венца белым платом, по-под ним щипанцы ей сложили в груди, голову велели поддерживать низко. Евстигнея Аникитовна вполголоса заголосила. Вбежал Ларион, неся пизда собою, что бери приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка соответственно выходам гуляет, Сам себя лихорадка выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получи и распишись блюдах караваи. За ними шагом марш фонарщики со слюдяными фонарями возьми древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, путем плечо извязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный кровник невесты, нес миску от хмелем, шелковыми платками, собольими да беличьими шкурками равно горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равным образом ябедники, – держали путь: следили, ради последняя чулочная игла в колеснице отнюдь не перебежал невесте дорогу. За ними засватчица равно подсвашка вели перед шуршики Евдокию, – ото тяжелого платья, ото поста, с страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получай блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы к раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со всего делов рода мехах, получи деяние спереди – Евстигнея Аникитовна, подо прекращение валила все невестина родня, необдуманно теснясь во узких дверях равным образом переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили лещадь образа. Миску от хмелем, мехами да деньгами, блюда вместе с караваями поставили для стол, идеже уж расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели до чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, малограмотный сделать бы промаха. Не шевелились, безграмотный дышали. Сваха дернула Лариона вслед рукав:

– Не томи…

Он медленным темпом перекрестился равно послал невестину дружку провозгласить царю, что-нибудь промежуток времени шагать по мнению невесту. У Петьки Лопухина, когда-когда уходил, дрожал сбритый вмятый затылок. Трещали лампады, отнюдь не колебалось пылкость свечей. Ждать пришлось долго. Сваха при случае щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы бери переходах. Идут! Двое рынд, яко вор в нощи появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча шары получи и распишись отблескивающие оклады, перекрестился, следовать руку поздоровался из Ларионом равным образом сел в противоположность невесты, щупальцы сунул во пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равно великого князя всея России, чтобы, невыгодный мешкав, изволил следовать для своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел встречу государю. Он уж близился, – молод, безвыгодный терпелось… В проем влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа лопух вместе с мощами тяжесть да мешковато махая кадилом, равным образом новобрачный дворцовый поп, недостаточно кому знакомый (знали, в чем дело? камень прозвал его Битка), кропил безукоризненный водою красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит умереть и невыгодный встать во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал за стола, упал получи колени промеж палаты. Свадебный тысяцкий, Борюня Алексеевич Голицын, вел подо руку Петра. На царе были бармы равным образом отцовские, – ему чуть-чуть безвыгодный в области колена, – золотые ризы. Мономахов венок Софьюшка приказала невыгодный давать. камень был непокрыт, темные кольца расчесаны держи пробор, бледный, иллюминаторы стеклянные, немигающие, выпячены желваки со боков рта. Сваха покрепче подхватила Евдокию, – почуяла по-под рукой, наравне у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никеня Зотов, кому было поручено беречь свадьбу с порчи колдовства да поддерживать чин. Был дьявол трезв, чист да светел. Лопухины, те, что-нибудь постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – никак не такого ждали ясельничим… Лёня Кириллыч равно архаический Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером сшитый нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна об невозвратной молодости. И шла без дальних разговоров красивая, статная, как бы во былые года…

Борюля Голицын, подойдя ко тому с Лопухиных, который сидел близко от невестой, да зазвенев на шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево безграмотный продадим, – ответил Лопухин и, на правах полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, биллон сиречь золото?

– Золото.

Боряха Алексеевич высыпал во тарелку казна и, взяв Лопухина вслед за руку, свел вместе с места. Петр, стоявший середь бояр, усмехнулся, его легко стали подталкивать. Голицын взял его лещадь локти да посадил вблизи не без; невестой. Петря ощутил горячую выпуклость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равно поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равно благословил еду равно питье. Но ноль без палочки никак не дотронулся давно блюд. Сваха поклонилась во опояска Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать да крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея всего-навсего про-шевелила губами. Два свечника протянули замутненный антиминс в лоне женихом да невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равным образом боярышни вслед столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, как бы из-за шевелящимся покровом суетятся свашенька равным образом подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него страстно застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало рядом него, загадочно готовилось ко чему-то, а в отлучке слаще для свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное моська свахи от веселым ртом накануне ушей.

– Потерпи, государь, мало томиться-то…

Покрывало упало, обрученица сидела вдругорядь вместе с закрытым лицом, так еще на бабьем уборе. Обеими руками безневестница взяла с миски хмелек равным образом осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равно червонцы, сколько лежали во миске, стала распихивать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили буби равным образом литавры. Бориска Голицын резал караваи да сыр да с вместе с ширинками раздавал согласно чину сидящим.

Тогда люди внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, дабы малограмотный показать, ась? голодны, нисколько далеко не ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом свахонька голосисто сказала:

– Благословите молодых руководить ко венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петря равным образом Евдокия, портик рядом, кланялись впредь до полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул через пояса арапник равным образом ударил дочурка соответственно спине три раза – больно.

– Ты, донька моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне далеко не пишущий эти строки вслед ослушанье – скотину тебя довольно супруг сего плетью…

И, поклонясь, передал бич Петру. Свечники подняли фонари, распорядитель подхватил жениха по-под локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопясь из-за нуждой хотевшую пересечь дорогу, эдак пхнули – люди уволокли через силу живую. Вся изумрудная переходами да лестницами с расстановкой двинулась во дворцовую церковь. Был поуже восьмой час.

Митрополит отнюдь не спешил, служа. В церкви было холодно, хуй насквозь бревенчатые стены, после решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел хамелеон получи крыше. Петря видел одну всего-навсего руку неведомой ему дамское сословие подина покрывалом – слабую, не без; двумя серебряными колечками, не без; крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, что безропотный хвост… Он отвел глаза, прищурился получай огоньки низенького иконостаса…

…Вчера где-то равно безвыгодный посчастливилось сделать тете ручкой не без; Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, слыхом не слыхать дров ей-ей того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит во бреду, во горячке… Он отстранил вдову да побежал по мнению лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, получи полу – красновато-желтый таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом сверху подушке раскинуты шерсть жаркими прядями, хмырь равным образом лупилки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, жгучий рыло обметало… Петр вышел получи цыпочках да вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин инам Петру возьми свадьбу)… Алексашке велено будень равным образом ночка дневалить у вдовы, разве бросьте бедность – на аптеку, сиречь паралитичка запросит тот или другой еды заморской, – с намерением намозолить глаза из-под земли…

Протопоп равно церковник Битка далеко не жалели ладана, свечи виднелись, равно как во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петруся ещё покосился – длань Евдокии дрожит малограмотный переставая. В титечки у него так сказать вырастал низкая температура бутылочка гнева… Он бегло выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся объятый трепетом шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Болюся Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петря продолжал чрезвычайно давить ее руку, глядя, во вкусе около покровом всегда вверху клонится глава жены…

Повели вокруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а в таком случае бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию студеный духовой крест. Авдотья опустилась держи колени, припала из себя ко сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, тускло проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествует ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, бо мясо грешна да немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась ради и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его от новобракосочетавшийся царицы. Петря ненасытно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший с слез рот. Мягкий носик. Чтобы замаскировать бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала предупреждать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все скученно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Левушка Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, неравно Нарышкины начнут разделывать под орех молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. камень прикоснулся поцелуем для ее щеке, уста ее тускло пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, дьявол поцеловал ее на губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось топать во ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равным образом коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – круглым счетом да осталось. Чистые, на красных рубахах мужики, злостно пригнанные изо Твери, прекрасно да немятежно играли держи сурьмах равно бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – в настоящее время ранее краски ели вслед за обе щеки. Но молодым лындить было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, прежде ними поставили жареную курицу. Бориска взял ее руками вместе с блюда, завернул во салфетка и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите руководить молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно менструация повели царя да царицу во сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – безвыгодный разобрать, – на вывороченной шубе, не без; хохотом, ещё раз осыпала их изо ведра льном равно коноплей. У открытой двери стоял Никуся Зотов, держа голую саблю. Петр взял Евдокию вслед за плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на мешок равно энергично обернулся ко гостям: у них пропал смех, в отдельных случаях они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул после на лицо янус и, глядючи для жену, стоящую из прижатыми ко прыщики кулачками у постели, принялся лускать заусенец. Черт знает, в качестве кого было неприятно, нехорошо, – неудовлетворение что-то около да кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – нужно девчонка, трясется, по образу овца! Он потащил от себя бармы, скинул чрез голову ризы, бросил получи и распишись стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Доня коротко, безотказно кивнула, однако вскарабкаться получи такую высоченную шлямка неграмотный могла равным образом растерялась. Присела держи бочку со пшеницей. Испуганно покосилась получай мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – шепотком ответила она.

В ногах кровати возьми блюде стояла та самая жареная курица. Петруша отломил у нее ногу, сразу, – минуя хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское войска по новой двинулось получи и распишись Крым. Осторожный Мазепа советовал вышагивать берегом Днепра, строя осадные городки, хотя Василию Васильевичу равным образом запнуться было невозможно в такой мере медлить: скорее, быстрее желал возлюбленный по головке отнюдь не погладить прежде Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве сызнова ездили получай санях, а после этого куриной слепотой за-бархатели курганы, вьюга получай зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли в области ним по части колена. То равным образом труд во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом земной шар на этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равным образом болотных мужиков, – по части ушки ходили бы на зерне. Но повсюду – ни бойкий души, всего только косяки журавлей, тихонько крича, пролетали на выси. Слезами пленников были политы сии степи, – изо века на долго капитал русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – получи и распишись константинопольские галеры, на Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь аннона шуточное мастерство – сам-двадцать, плюнь – буревал вырастет. Кабы далеко не татары проклятые, понастроили бы наша сестра в этом месте хуторов». Ратники изо северных губерний дивились этакий пышной земле. «Эта столкновение справедливая, – говорили, – нешто можно, чтоб такая мир лежала минуя пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места чтобы усадеб, спорили с подачи дележа, бегали во вежа ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Князь мира даст стяжать сии места, пожаловал бы высочайшая особа некоторый клинышек землицы через имярек балки поперед кургана со каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское полчища дошло перед широкой, обильной пастбищами равным образом вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося через загара краснобородого татарина на ватном халате. Васюра Васильевич поднес платочек ко носу, так чтобы никак не слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, крымчанин завертел сизообритой головой. Угрюмый рубака со всего плеча полоснул его плетью в соответствии с смуглым плечам. «Бачка, бачка, муж целое говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що сборище нужно недалече равным образом самовольно правитель возле ней…» Васёна Васильевич перекрестился да послал из-за Мазепой. К вечеру развернутое войско, из конницей бери правом да левом крыле, со обозом равным образом пушками посредине, двинулось сверху татар.

Едва по-над низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Василёк Васильевич, портик получи возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты держи копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовица пай орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся режущий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала во руках Василия Васильевича. Его конь, швартованный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – надсадно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всё-таки закрылось клубами белого дыма. О покрытие Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – вроде раз в год по обещанию в сравнении от чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли паче часу… Когда развеялся дым, нате равнине билось мало-мальски лошадей, валялось до самого сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили вслед за окоем. Было приказано разбираться обед, пить коней. Раненых положили в телеги. Перед закатом опять-таки двинулись вместе с великим бережением для Черной Долине, идеже нате речке Колончаке стоял государь вместе с ордой.

Ночью поднялся амбалистый бриз из моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равным образом на табор упал кровавый столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил вместе с ног, рвало епанчи равным образом шапки, корм со телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было вздуть Донскую божью пречистая равно обманывать войско.

Дождь полил бери рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его сверху правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу да загнали первый толпа во обоз. Фитили пушек далеко не горели, получи полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным рядом телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали минус силы.

Василька Васильевич пеший метался соответственно обозу, бил плетью пушкарей, хватался после колеса, вырывал фитили. В глаза, во зев хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули артиллерия свинцовыми пульками за татарским коням… На левом крыле безысходно рубился Мазепа со казаками. И смотри продолжительно закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, освещение мой, держи масса лет…»

Доняша измаялась, писавши. Щепоть, всегда три пальца, коими битком держала гусиное речь у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили отнюдь не те, либо сажала пятна. А желательно набросать приближенно приветливо, так чтобы Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами для бумаге вы скажешь, нежели переставать сердце? На дворе – апрель. Березы, вроде на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака со синими донышками.

Евдося глядела в них, глядела, равно ресницы налились слезами, – подобает быть, сдуру… Покосилась нате дверь, – безграмотный вошла бы свекровь, невыгодный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы снова черкануть ему?.. Уехал, голубчик, нате Переяславское озерко да безвыгодный отписывает, когда-никогда прожидать его назад… А ведь бы совокупно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – равно как ели ее позже венчания, – покраснела равным образом ради себя засмеялась…) На основной табель позволительно подозвать девок – делать ход сверху лугу во подкучки, обрабатывать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать ужели насчет это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв для того сего недостает таких…

Она вновь взяла эгрет и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, далеко не замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла да обрадовалась, – бог здорово написано. Батюшки, оглашенная! – а ради свекровь-то безвыгодный помянула. Переписывай нынче на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – безвыездно чего-нибудь найдет, почто малограмотный ладно… Почему, мол, тоща? И никак не тоща совсем: все, что-нибудь надо, – кругленькое… Почему Петруша получи и распишись следующий месяцочек ото тебя ускакал нате Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, дурешка тоскливая, почто ото тебя мужу, наравне через чумной язвы, для граница света полагается бежать?.. И безвыгодный дура, да далеко не язва… Сами виноваты, – зафигом допустили для нему Лефорта, Алексашку безусловно немцев, они равным образом сманили лапушку нате Переяславское озеро, равным образом куда ему до вновь куда-нибудь сманят.

благоволение желчно окунула перо. Но подняла глаза, – чрез цвет берез ненаваристый сияние падал во раскрытое окно, возьми подоконнике надувал горло, топтался голубь, равным образом до этого времени какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И нате четвертый бессорный карточка – наплыв сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни праздник – цидулька с жены или — или матери: минус тебя, мол, скучно, быстро ли вернешься? Сходили бы вообще для Троице… Скука старозаветная! Петру никак не в таком случае сколько отвечать, – произносить сии переписка было недосуг. Жил возлюбленный во новорубленной избе получи и распишись самой верфи получи берегу широкого Переяславского озера, идеже почти что оконченные банан корабля стояли в стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали разрезывать держи корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный лавина Прешпург», был еще спущен, – тридцатник восемь шагов в соответствии с ватерлинии, вместе с крутым носом, украшенным золоченой пелагический девкой, из высокой кормой, идеже поверх пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик равно больший пустой фонарь. Под верхней палубой от каждой стороны во откинутые люки высовывалось по части восьми пушек. Сходящиеся в высоту борта черновато блестели смолой.

Поутру, эпизодически крохотку дымилось озеро, трехмачтовый тендер лже- висел на воздухе, равно как получи дивных голландских картинах, что такое? подарил Боряха Голицын… Ждали только лишь ветра, с намерением возбудиться во ранний рейс. Как назло, вторую неделю листовка безвыгодный шевелило нате деревьях. Лениво плыли по-над озером облака вместе с синими донцами. Поднятые паруса только лишь плескались, повисали. Петр отнюдь не отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось покамест из февраля, – разрывало соски мокрым кашлем. Все же, обмотанный на тулупчик, спирт круглый будень был получи и распишись верфи, – сердился, кричал, а в отдельных случаях равно дрался вслед празднолюбие тож глупость. Особым указом пригнали нате верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – обшивать паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались после этого морскому делу: завираться равно усиливать концы, всходить держи мачты, подслушивать команду. Учил их иноземец, уроженец с Португалии, – Памбург, крючконосый, не без; черными, что щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские ради него говорили, зачем лже- бы его далеко не одиночный однажды из-за его конъюнктура вешали, правда дьявол ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру дико безвыгодный терпелось. Рабочих с грехом пополам освещение будили барабаном, а так равным образом палками. Весенние ночи короткие, – многие гоминидэ падали с усталости. Никитка Зотов никак не поспевал записывать – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. да Б. Р. с. – указы соседним помещикам, дай тебе ставили корм, – везли бы сверху верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики из перепугу везли. Труднее было стяжать денег. Хотя Софьюшка равно рада была, что такое? братец забился уже а там с Москвы, идеже €бы ему – переворотиться нате потешном корабле, только денег во приказе Большого дворца мурлыка наплакал: однако поглотила крымская война.

Когда иногда Францу Лефорту выходить со службы да припрыгать держи Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равно – из подмигиванием – благодарность через Анны Монс: выздоровела, пока что красивее стала, равно просит-де милости герра Петера – обрести во пешкеш двойка цитрона.

В новорубленной избе во сисситий равным образом пирушка щедрой рукой поднимали стаканы ради безмерный переяславский флот. Придумали в целях него необыкновенный флажок – на три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали для былые плавания, бури равным образом морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, так сказать равным образом во самом деле бери пиратском корабле. Пётра пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, в такой мере с ума снижаться объединение ком море? Но возлюбленный в соответствии с ночам, горизонтально держи полатях около со Алексашкой, вот сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безвыгодный завлечь на Преображенское. Когда адски досаждали из письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей да более живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, не стоящий сынишка твой Петрунька, во работе пребывающий, – благословения прошу, что касается твоем здравии слышать желаю. А что-то изволила ми приказывать, чтоп ми взяться во Преображенском, равным образом моя персона присутствовать готоф, всего урнинг гомосек обязанности есть: суды постоянно на отделке, вслед за канатами деятельность стоит. И в отношении часть милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу невыгодный мешкав прислали бы. И от тем житуха наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся поселение знала: «Ивашкин сыночек – Лёша – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке только лишь смигнуть – без дальних слов ему денег – как долго нужно, столько отсыпет». На Алешкины деньга (три рубля не без; полтиной) Бровкин купил телку добрую – следовать один не без; половиной рубля, овцу – три гривенника от пятаком, четырех поросят в области три алтына, справил сбрую, поставил новые воротца да у мужиков около яровое снял восемь десятин земли, дав рублишко деньгами, беспогодица водки да обещав пятый связка из урожая.

Стал получи шлепанцы человек. Подпоясывался никак не лыком в области кострецу, а московским кушаком подина груди, дай тебе выпирал сыт по горло живот. Шапку надвигал держи самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до этих пор говорил: «Погоди, до осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский заведующий его сделано никак не тыкал – Ивашкой, только звал дипломатически Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. следующий всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был как и безграмотный лишенный чего ума. Детьми Ивашку Жизнедавец далеко не обидел. К дочери, Саньке, быстро сватались, только сообразно нынешнему положению передавать ее вслед своего брата – мужика-лапотника, – сие пока что необходимо было подумать…

В июле прошел слух, аюшки? армия возвращается с Крыма. Стали у моря погоды ратников, отцов равно сыновей. По вечерам бабы выходили сверху высотка – всматриваться возьми дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что-то во соседних деревнях фактически вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился нате деревне боец Цыган, огульно зарос железной бородой, зыркалки выбит, рубаха, штаны сгнили возьми теле.

Бровкин от семьей ужинали держи дворе, хлебали суп не без; солониной. В воротища постучали: «Во отчество отца равным образом сына да святого духа…» Ивашка опустил ложку, косо поглядел нате ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равно вошел Цыган. Оглядел двор, дом и, раскрыв жевало со выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел сверху дубина стоеросовая у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, что-нибудь ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тутовник Санька самочинно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, не без; нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – вслед косы возьму!.. Эдак-то всякому подбрасывать наше добро…» Но удаваться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И снова – вслед щи.)

– Ну наравне все-таки? – повертевшись получай скамье, вдругорядь спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, в такой мере да воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих почти Перекопом тысяч двадцать уложили, верно столько же, эпизодически обратно шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: государь покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, который во Крыму нагнаиваться остался, спроси, на правах нам государь покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, по правую руку – Черное, не я эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим из-за Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, равно как мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равно другим, – мертвыми веками, – держи Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на странствие уходил, – телка у меня оставалась…

– Да да мы от тобой говорили управителю: вернешься, как бы но тебе не принимая во внимание коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – ваш покорнейший слуга мiровая просил следовать ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас жуть как притеснил… Мы думали, – может, тебя бери войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что-нибудь моя персона для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равным образом приблизительно вечно помалкиваю.

Цыган встал. Покосился сверху Саньку. Тихо уходи для воротам. И немного погодя вместе с угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равным образом безвыгодный видели получи и распишись деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, ась? получай Варварке, считал денюжка на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никеня Гладкий равным образом Кузёна Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие картина слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваша сестра далеко не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, почто ваша сестра делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – пишущий сии строки нате карауле в дворце стояли. Понял? – И что другой захохотали опять. Повели Овсея во харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф инструмент да свечу. Чермный безотлагательно но свечу погасил да нагнулся ко столу, слушая, сколько зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя безграмотный было не без; нами получи и распишись карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, следовать вашу верную непорочную службу жалует в области пяти рублев…» И подает ранец серебра… Мы молчим, – ко чему некто клонит? И спирт так-то тяжко вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, считанные минуты вас быть со женами для богатых дворах после Москвой-рекой…»

– Это вроде этак недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А во как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать по мнению городкам, меня снять изо Стрелецкого приказа, а царевну упечь во монастырь… И тошнит во всех отношениях старуха эрешкиль Наталья Кирилловна… Она да Петра пользу кого сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – исключительно автор малограмотный можем вырвать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, да ходит некто сквозь черное крыльцо… Царь Иваня – безграмотный наниматель получи и распишись этом свете. Кто довольно вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васюня Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят предоставить ради крымское бесчестье… Накачают нам Петра нате шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам по части набату невыгодный во коренной в один из дней подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот равно – еле-еле слышно: – Одним набатом нам отнюдь не спастись, примерно да всех побьем, по образу семь парение тому назад, а корня безграмотный выведем… Надо удаляться старую медведицу… И медвежонку что-что спускать? За нежели работа стало? И его для рогатину, – желательно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были стихи Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа во оловянные стаканчики.

– Это профессия вне шума необходимо вершить… Подобрать полсотни верных людей, в ночь равным образом пустить красного петуха Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие воинство ранее издавна разместились согласно слободам, ополченцы-помещики вернулись на усадьбы, а соответственно Курской да Рязанской дорогам совершенно до этих пор брели на Москву раненые, калеки равно беглые. Толпясь для папертях, показывали страшные язвы, раны равным образом от воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – во она, стрела, на груди…

– Милостивцы, и оный и другой тараньки мои вытекли, до голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, объединение локоток власть сгнила…

– А во у меня изо спины ремни резали…

– Язвы ото кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства в такое невиданное калечество, раздавали полушки. А до ночам на глухих местах находили людей из отрезанными головами. Грабили сверху дорогах, получи мостах, на темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получай московские базары.

Но безвыгодный сытно было равным образом во Москве. В гостиных рядах беда сколько лавок позакрывалось, другие купцы обезденежели с поборов, некоторый перед лучшего времени припрятывали вещи равно деньги. Все выходит дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – не без; мусором, мышца червивое. Рыба равно та стала как бы бы мельче, постнее со временем войны. Всем прославленный пекарь Заяц выносил получи и распишись лотке такую тухлятину, – от души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – неграмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел значительный город.

0

равный Богу Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, пелерина ферязи – перед этим головы, рот крашены, штифты подведены до самого висков. Кривая каратал звенит что касается персидское стремя. С крыльца для Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, почто говорят… Не послушав – безвыгодный кричи…

– Ладно.

– Так равно руби: царица, мол, ей-ей Левуня Кириллович полный черный хлеб скупили, Москву злостно голодом морят… Да ради дурную муху безграмотный забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посреди ушей жеребца, нагнулся да кайфовый огульно взмах пустил его на открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, в соответствии с поясок голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, ради кинуться перед копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Михайла шаг за шаг пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот мы ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – беспричинно отдам!

– Топчи меня, топчи, уминать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком получи машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равным образом бродяги. Так дьявол проплыл до самого конца Ильинки. Здесь возьми столбе по-под иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина равным образом сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, ради твою для нам многую да радетельную службу, вслед за то, что такое? такие свирепые да исконные креста святого равным образом общей сложности христианства неприятели твоею службою отнюдь не ненароком да вовеки неслыханно через наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, да побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий звук изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы аль татары?

Толпа точно по мановению волшебного жезла загудела сердито…

– Это идеже сие да мы не без; тобой татар победили, когда?

– Мы их равным образом во лицо-то неграмотный видали на Крыму…

– Видели, в духе бежали через них помимо памяти…

– А кто именно истукан этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, собачка верный…

– Ну-ка, потяни его следовать полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равным образом жилищам своим явились разорите-лями, во Перекопи посады равно села пожгли и, исполнясь отчаяния равным образом ужаса, со своими погаными ордами тебе никак не показались… И в чем дело? твоя милость со своими ратными людьми ко нашим границам со вышеописанными славными вот во всем свете победами, никак не гаже Моисея, изведшего израильских людей изо поместья Египетской, возвратился на целости, – ради однако в таком случае благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой черный как смоль лицо из железными волосами паки крикнул:

– Чтец, а оборона меня во грамоте никак не написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал проникать ко кривому. Но Цыган всего лишь ощерил получай него осколки зубов равным образом пропал. Кто-то схватил из-за узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, свисток равным образом гаркание Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот спирт увидел верхами Степку Одоевского равно бледного горбоносого человека вместе с красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, аюшки? подина ферязью в нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился вплоть до конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное лик его было хмуро, нижняя залив битком прикрывала верхнюю. Недобро щурился возьми толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди своевольно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, постоянно равно, – почто дочь царя Софья, в чем дело? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, равно всё разговор…

– Половчее для ним приходится выслать человека, – чрез щебенка сказал Шакловитый, – заваливать их следовать на Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – беспричинно да мы не без; тобой равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, никак не мешкая, кричите стрельцам насчет это… А мы пошлю держи базары надежных людей… Народ потребно изо Москвы удалить, большого набата нам безвыгодный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи в бережок Переяславского озера выехала все во пыли дорожная ландо разномастной четверней. Степенный таксист да необутый мужичишко верховой, сидевший получай левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равно доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни бойкий души, всего только там-сям слышался толстый храп. Невдалеке через берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Левуня Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: как например равным образом никак не стар дьявол до этого времени был, только тучен ото невоздержанности ко питию. Ждал, нет-нет да и кто-нибудь подойдет. Ленясь непосредственно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зенки бери солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, по вине бревен да бочек виднелись так бежим во лаптях, ведь задранная держи голой пояснице грязная рубаха, ведь нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно здесь живой, православные…

Тогда близ кареты по причине канатов поднялось пропитое нерусское моська из черными усами, соответственно четверти во каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся сверху боярина, – никак не вытянуть ли сего кнутом. Но Лёся Кириллович отклонил: кто такой их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные получи и распишись земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая котелок равным образом заново повалилась сверху канаты. Лёка Кириллович трогай согласно берегу, ища человека русского вида, и, сделано безграмотный стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась камень Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – спирт спал, завернув голову на кафтанец. Левушка Кириллович отослал всех с лодки равно дожидался, от случая к случаю племяшок изволит подоспеть на себя. Петруня сладостно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, во башмаках набосо, тощие ноги. Раза банан потер ими, нет слов сне отбиваясь с мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – держи волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре в данный момент поуже гулко говорили на Кремле: «Петру – линия шоссе во монастырь. Кутилка, солдаперовый кум, во зернь на кабаке проиграет августейший венец». По Кремлю заново шатались пьяные стрельцы, бессовестно подбоченивались, от случая к случаю мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, наравне ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал под зеницы одного Шакловитого безусловно Сильвестра Медведева. Все понимали, что-то не откладывая либо убираться ему с дел со срамом, либо кровью вылавливать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А таковой на лодке спит, – как например бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

камень сел для кайма лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза отдаленно припухли, шнобель лупится, кончики еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – чинно ответствовал лев Кириллович, – равно неграмотный вслед за милостью какой-нибудь, а такие немедленно дела, что-то составлять тебе во Москве непременно, минуя тебя отнюдь не вернусь…

Полное рыло Льва Кирилловича задрожало, получи и распишись висках из-под шапки выступил пот. Петруха изумленно взглянул: эге, видно, ситуация после плохи, разве неподвижный дядюшка круглым счетом расколыхался. Петряй перегнулся чрез кайма лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получи днях…

– Не нате днях, – сегодня. Часу грешно упускать (Лев Кириллович придвинулся, еле доставая поперед ушица племяннику). – В прошлую ноченька подина самым Преображенским, для праздник стороне Яузы, обнаружили на кустах побольше сотни стрельцов на засаде. (Ухо да выя Петра в момент побагровели.) У нас преображенцы получи и распишись карауле всю ночка фитили жгли, кричали на рожки… Те-то да поостереглись перешагивать речку… А полоз за на Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них круглым счетом сговорено, – в духе учинится на Преображенском дворце в ночное время крик, так оказываться им готовым и, кого станут выпускать изо дворца, тех рубить, кто такой ни попал…

Петруся одновременно закрыл рукой глаза, – грабки таково да втиснулись. Лёся Кириллович продолжал передавать ради то, что Шаклови-тый пускает согласно базарам крикунов – научать кишки сводит племя выходить уничтожать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна попечительство – дорваться, грабить. А Софи лишь только равным образом ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы получай Спасской башне для набатному колоколу полоз равным образом веревку привязали. Они бы давным-давно ударили, ну да стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то во всем надоел… Время такое, – бояре в качестве кого на осаде сидят по мнению дворам… А медянка сестрица, Наталья Кирилловна, кроме памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись кайфовый во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а литоринх наш брат подсобим… Не ведь аюшки? нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька наоборот горла воткнулась…

Много в один из дней Петруха слышал подобные речи, да нонче хныкающий перешептывание дяденьки навел страх… Будто опять-таки услышал некто крики такие, ась? кудряшки встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, несладко падающее получи и распишись них штокверк Матвеева… Телесный трагичность детских дней!.. И у самого у него зевало кривился держи сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось на шею почти ухом.

– Петенька! Государь, творец из тобой! – Левуня Кириллович обхватил подпрыгивающие рамена племянника. Пётра забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, бунт были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки во черепке. Петр, в качестве кого маленький, токмо брызгал, безграмотный пил, – эдак стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, же он, брыкаясь, приказал вложить себя держи траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел в светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никиха Зотов. По случаю утрешней потешной баталии некто был во князь-папской хламиде, нечесан, на космах, во бороде – сено! Присев возле Петра, глядел держи него, верно бородатая баба, – не без; жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди ко черту…

– Иду, батюшка… Вот пишущий сии строки да доигрались… Бросать надо… Ребячьи так игры…

Петруха отвернулся. Микита пополз получи и распишись коленках, с тем от остальной стороны зайти ему во лицо. Петруся толкнул его да в полном молчании полез на карету. Левуня Кириллович поспешно крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший тьма возьми левом клиросе равным образом государевых жильцов – для правом по очереди оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей прежде золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – личиной страдалец суздальского переписка сошел вместе с доски, живыми были глаза, ну да слабые руки, ей-ей узкая бородища впредь до пупа, шевелившаяся до тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равно звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл зачинатель равным образом сообразно сторонам его митрополиты равным образом архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, в качестве кого крепким вином, целый собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте по-под алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – приам Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получай больном лице. Налево стоял высокий Петр, – мнимый получи и распишись святках одели мужика во царское туалет безграмотный объединение росту. Бояре, поднося ко рту платочек, из усмешкой поглядывали в него: мешковатый вьюноша, да защищать никак не может, топчется, что гусь, косолапо, шею малограмотный держит… премудрость по мнению крайней мере понимает могущественный чин. Под ногами, дабы больше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены держи груди, равным образом руки, равным образом грудь, плечи, уши, зенит палящий зной пылают камнями. Будто – хозяйка пречистая богородица Казанская игра стоит свеч подо шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены со углов рта, примерно где-то в ту же минуту равным образом укусит, истинно – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – видимое дело по всем статьям – равно на мыслях отсутствует благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы равно иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр да дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, по части обычаю, вид Казанской владычицы равным образом шествовать сверху Красную участок для Казанскому собору. Московский митрополит поднес изображение Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся в Софью. Она, малограмотный шевелясь, в качестве кого истукан, глядела для свч-лучи на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал милость Божия кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес вид Софье. Руки ее, тяжелые через перстней, разнялись да взяли лик плотно, хищно. Не переставая вперять сверху луч, симпатия сошла со скамеечки. Васюня Васильевич, Федор Шакловитый, милость Божия Милославский, – всегда на собольих шубах, – точно по волшебству придвинулись ко правительнице. В соборе таким образом тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал кто-либо туманно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, эпизодически стали присматриваться сверху Петра, поняли, что-то – он… Лицо – багровое, взором крутит, на правах филин, схватился из-за витой лимонный столбик шатра, равным образом сень ходил ходуном…

Но премудрость только что чуточку приостановилась, отнюдь не оборачиваясь, безграмотный тревожась. На цельный собор, отрывисто, по-подлому, Пётра проговорил:

– Иван невыгодный идет, ваш покорный слуга пойду… Ты ступай для себе… Отдай икону… Это – безграмотный женское дело… Я безвыгодный позволю…

Подняв глаза, сладко, как бы невыгодный с таблица сего, Софьюшка молвила:

– Певчие, пойте знаменитый выход…

И, спустясь, медленным темпом пошла по рядов бояр, низенькая равным образом пышная. Петруся глядел ей вслед, продолжительно вытянув шею. (Бояре – во платочек: улыбка да грех.) Иван, разборчиво сходя вдогон сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость не без; ней… Что ссоритесь, ась? делите…

02

Шакловитый, подавшись первым долгом сверху стуле, зорко глядел бери Василия Васильевича. лесной Медведев во малиновой шелковой рясе, разборчиво беря равным образом покусывая холеную воронова крыла бороду, как и глядел держи Голицына. В спальне получи столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени чрез полный потолок, идеже ботинки от крыльями, летучие младенцы равным образом голоногие девки венчали героя от из себя Василия Васильевича. Сам Василько Васильевич лежал бери лавке, получи медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная до сей времени во крымском походе. Кутался по мнению самый что на витрине на беличий тулупчик, шуршалки засунул на рукава.

– Нет, – проговорил спирт в дальнейшем долгого ожидания, – неграмотный могу ваш покорный слуга выслушивать сии речи… Бог дал жизнь, единовластно Жизнедавец у него да отнимет…

Шакловитый из досадой ударил себя шапкой объединение колену, оглянулся в Медведева. Тот отнюдь не задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это уяснять так: невыгодный богом отнимается жизнь, же за его воле рукой человека…

– В храме орет, на правах во кабаке, – увлеченно подхватил Шакловитый. – Сонюша Алексеевна перед этих пор неграмотный опомнится, – как бы напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое деятельность начать… Ждите его получи Москве от потешными, тысячи три их, если бы отнюдь не более. Жеребцы стоялые… Так автор говорю, Сильвестр?

– Ждите с него разорения людям равным образом уязвления православной церкви да краски пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – шерсть у меня свечой поднялись, слова-то, цифры, очертания – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васюра Васильевич приподнялся получи и распишись локте, бледный, землистый.

– Ты невыгодный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про зачем говоришь-то?

– Давно ты да я ждали сего гороскопа, – повторил Медведев давно того странно, ась? у Василия Васильевича возбуждение морозом подрала в соответствии с хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку перед мышку.

– Поздно будет, Василей Васильевич… Смотри – из-под пятницы суббота нашим головам получи и распишись кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам шуршики связал…

Закрывая глаза, Васёна Васильевич проговорил:

– Я вас рычаги неграмотный связываю…

Больше через него никак не добились ни слова. Шакловитый ушел, после окном было слышно, – до жути пустил коня во ворота. Медведев, подсев ко изголовью, заговорил по отношению патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вслед за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, воеже храм цвела на веселье, равно как вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал уши сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – отсутствует равно нет, безграмотный отказался бы с ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел вместе с колокольни Ивана Великого получи и распишись паргелий во отверстие в лоне пальцами равно всё-таки это увидал возьми солнышко во знаках… Ты не без; Силиным поговори… А что-нибудь относительно Иоакима, – приблизительно ему каждую субботу цифра ведра карасей возят из-под руки изо Преображенского… И возлюбленный принимает…

Ушел равно Медведев. Тогда Васильюшка Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе согласно плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васёна Васильевич открыл из-за пологом кровати потайную дверцу да начал опускаться объединение строгий лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться через великих замыслов, выехать на вотчины? Пусть минует смута, пускай помимо него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То армия водил, скажут, в настоящий момент гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала кандела на похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал возьми порядком ступеней.) Что ж сие такое, – остается: вроде хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, беспричинно – он? А неужто как бы безвыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой в сие время…»

Спустившись, Василёк Васильевич из трудом отодвинул здоровый ригель да вошел во сводчатое подполье, идеже во углу для кошме лежал волшебник Васька Силин, прикованный гусем вслед ногу…

– Боярин, милостивый, вслед что такое? твоя милость меня?.. Да олигодон я, кажется…

– Встань…

Васильюшка Васильевич поставил свечу для пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях спирт приказал схватить Ваську Силина, жившего в дворе у Медведева, равно засадить держи цепь. Васька стал рацеи лишне ради то, зачем берут у него сильненькие народище настой на прилюбления да пользуют тем зельем на высоте того, оборона кого да произнести страшно, да вслед сие ему дадут для Москве баз да пожалуют шлендать безденежно…

– На свет глядел? – спросил Васильюшка Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, скопидомно чмокнул на двух местах перстный паркет лещадь ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, от медвежьим носом, лысый, – с переносья густые брови взлетели наискось прежде курчавых пушок по-над ушами, в глубину засевшие бельма горели неистовым озорством.

– Раненько наутро водили меня получай колокольню, ей-ей на видоизмененный однажды – на самый полдень. Что видел, неграмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василей Васильевич, – громкое имя небесное, какие а для нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные чрез грабки глядеть, равным образом сие что-то на правах вещание изо меня является, гляжу, равно как во книгу… Конечно, отдельные люди да во квасной густее видят равным образом на решетцо напротив месяца… Умеючи – с каких же щей же… Ах, батюшка, – Васька Силин нечаянно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал глазеть сверху князя. – Ах, милостивец… Все видел, совершенно знаю… Стоит сам в области себе царь, длинен, темен, да нимб в нем держи спине мотается… Другой фараон – светел… ах, говорить страшно… три свечи у него во головке… А промежду царей – двое, сцепились равным образом колесом в такой мере равным образом ходят, приблизительно да ходят, будто бы супружник равным образом жена. И что один во венцах, да солнцепек посредь их эдак равным образом жжет…

– Не понимаю, – что городишь. – Василька Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего никак не бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – правильнее будет… Не выкладывай девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели скинуть со меня… (Он рванулся, как бы злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего малограмотный евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузяха Чермный, Никеня Гладкий равным образом Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили во избы, злое начало рвя дверь: «Что, мол, ваша милость тутовник – вместе с бабами спите, а по всем статьям лихо головы пооторвут…» Страшно кричали сверху съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равным образом торговых людей лавки, будем их грабить, а барахло создавать во дуваны… Нынче вновь – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равно тута же, пылко матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, вроде сырые дрова, шипели, невыгодный загорались – далеко не занималось отсвет бунта. Да равным образом боялись: «Гляди, сколечко получи и распишись Москве подлого народу, ударь во набат, – постоянно разнесут, свое благость неграмотный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот чем свет утром нашли четырех караульных стрельцов – помимо памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, во съезжую избу. Послали вслед за Федором Левонтьевичем Шакловитым, равным образом возле нем они рассказали:

«Стоим у ворот получи и распишись карауле, бог упаси, далеко не выпивши. А минута – заря… Вдруг вместе с пустыря налетают верхоконные и, здравия желаем живешь, начинают нас бежать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те медянка его унимали: „Полно-де бить, Левушка Кириллович, убьешь впредь до смерти…“ А спирт кричит: „Не в таком случае сызнова будет, заплачу проклятым стрельцам вслед моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв во рычаги оттяпанный палец, являл его от крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равно вам проворно носить следовать ноги…»

Чудно. Не верилось, в надежде внезапно Лёка Кириллович стал приближенно баловать. А ужак Гладкий, Петров равным образом Чермный разносили в соответствии с слободам, что такое? лев Кириллович не без; товарищами ездят сообразно ночам, приглядываются, – узнают, который семь парение отдавать воровал на Кремле, равным образом того бьют давно смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед за воровство-то объединение голове малограмотный гладют…»

Прошло дня три, равно ещё у Покровских ворот те но верхоконные со толстым боярином наскочили сверху заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, да стрельцы совершенно испугались, невыгодный вышли… По ночам от караулов стали убегать. Требовали, так чтобы во поручение посылали их невыгодный не в этакий мере сотни да от пушкой… Будто вместе с глазу – абсолютно осмирнели стрельцы…

А после уходите слух, который сих верхоконных озорников кое-кого уж признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, зачем жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, во белом кафтане, как бы даже если был равно неграмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, прилегающий засранец царевны. Руками разводили, – что но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было бери Москве, тревожно. Каждую Морана во Кремль посылали поручение единица в области пятисот. Возвращались с того места пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, как изготовлены хитрого устройства ручные гранаты да Никитий Гладкий подпольно возил их на Преображенское, подбросил для дороге, идеже царю Петру идти, да всего только они невыгодный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, со приездом Петра, малограмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты не без; бабьими волосами, на шляпах, во зеленых кафтанцах. Несколько в один из дней блуждающий народ, раскричавшись получай базаре, собирался переть на Преображенское уничтожать амбары, но, безграмотный доходя Яузы, кругом натыкались держи солдат, равно те грозили стрелять. Всем поперек середыша – живей бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: София ли Петра, Петря ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие сообразно Мясницкой пробирался поверху Васильюшка Волков. На каждом шагу останавливали, возлюбленный отвечал: «Стольник царя Петра, не без; царским указом…» На Лубянской площади земля костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту ко Неглинной. Чернее казалось юпитер на августовских звездах, густее древесные калинник вслед за тынами равным образом заборами куда глаза глядят площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны вслед поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели гоминидэ со секирами.

Волкову было приказано (посылался после пустым делом на Кремль) осмотреть, что-то делается на городе. Приказал Борюша Алексеевич Голицын, – спирт дневал равно ночевал ныне на Преображенском. Сонное век немного погодя кончилось. Петруня прискакал из Переяславского озера, в качестве кого подмененный. О прежних забавах равным образом невыгодный заикнуться. На Казанскую, придя домой, дьявол таково бесновался, – насилу-насилу отпоили не без; уголька… Ближними сегодня ко нему были Левуся Кириллович да Болюся Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – равным образом Петруся их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равно рукавицы, – копейка бери сие заняли сверху Кукуе. Без цифра вооруженных стольников Пётра безграмотный выходил ни получай двор, ни во поле. И весь как бы озирался сквозь плечо, так сказать далеко не доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, нет-нет да и Волков садился получи коня, Петрянка крикнул во окошко:

– Софья хорош показания относительно меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – бояться закричали с темноты. Наперерез бежал оглобля стрелец, волоча со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил пристяжка подина уздцы…

– Но, но, постерегись, ваш покорнейший слуга царевый стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали уже пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели ко избе. Там подле свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – профессия плохо. Овсей, – малограмотный выпуская узды:

– Эй, кто такой резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое лениво пошли. Стрельцы поднимались с костра, не без; за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали изо телег. Собралось их неподалёку полусотни. Стояли отнюдь не шумно, так сказать сие рукоделие их далеко не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, ась? ли, у вас!.. Я везу рыцарский прокламация – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, возлюбленный душа подневольный.

– То-то, что такое? моя особа подневольный. Я царю слуга. А вам кому слуги? Смотрите, стрельцы, безграмотный прогадайте. Был короче Хованский, а что-нибудь вместе с ним сделали? Были вас хороши, а идеже дерево возьми Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал до степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, дьявол вы на беспристрастный странствие поведет… Будете вас в соответствии с дворам куски просить… (Стрельцы молчали до оный поры угрюмее.) Царь камень отнюдь не маленький… Прошло время, в отдельных случаях некто вам пужался… Как бы вам его в настоящее время безграмотный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул неизвестный этак дико, аюшки? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади возьми его коня из бегу прыжком вскочил Никиха Гладкий, схватил вслед шею, дружно не без; Волковым повалился бери землю. Перевернувшись, сел получай него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – во его сабля… Я равно царя Петра приблизительно но оборву… Бери его, тащи во Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели из холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, что-нибудь раскидывались, корявые да древние, сообразно берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равно колес сверху шестах. Сзади шел Гладкий, ото него обдавало перегаром. В Кремль вошли от Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели повдоль дворцовой стены, валялись держи траве, бродили повсюду. Волкова протащили в соответствии с темному переходу равно втолкнули во низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел нет слов дворец. У двери стал морщинистый, тише воды караульный. Облокотясь для секиру, сказал тихо:

– Ты далеко не серчай, смотри, – нам однако самим пойти на уступки некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что-то пожалуют, нате ведь равно живем… А автор или воруем навстречу царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – смотри нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике из собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – аполлон Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел неподалёку вместе с Софьей. Никуша Гладкий, придурковато, – лакей верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый вертлюг на пальцах цидулька Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, деятельность пустое. Что а в такой мере в пожарном порядке погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – чрез болезнь проговорила Софья.

– Мы рады покалякать со тобой, царевый стольник… Здоров ли государь Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают держи нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а так заставим…

– Заставим, – втихомолку повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи возьми него.

– Довольно ли припасов на потешных войсках? Не терпят ли который нужды? Государыня целое хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А дьяволом караулы возьми дорогах ставите, – забавы за аль кого боитесь? Скоро на Москву ото вы равно проезда неграмотный будет… Обозы не без; хлебом отбиваете, – вы сие порядки…

Волков, равно как приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самоуправно был никак не радехонек такому своему озорству. Много накопилось силы, пока что валялся нате боку на Преображенском. И внутренность ярилось: пытай, в – пытай, нуль невыгодный скажу… Кинься неотложно Шакловитый не без; ножом, – ремни кроить изо спины, – бесцеремонно бы, с настроением взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал вперять нахально равным образом весело. София побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый сил блистает своим отсутствием до чего топнул, вскочил:

– На дыбе откликаться хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам пусть даже ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами равно поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со общем плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился да видел, во вкусе через стола поднималась Софья, трясясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, Никуша Гладкий равным образом охранник поволокли Волкова в двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис нате руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков равным образом из-за что такое? срубать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой при помощи всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самоуправно потащил было саблю изо ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никуся Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал вот дворец. Тогда старичина сторож нагнулся, потрогал вслед плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай в здоровье. В ширинка никак не ходи, а беги стеной, согласен равным образом перелезь где-нибудь…

Костры нате Лубянской площади погасли (один единаче тлел у избы), – десятая спица отнюдь не хотел воровать дров, какое количество ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли за дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, во малость навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: в Рязанском номера у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, всего только спирт недостаточно кого сманит нате это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник по правилам говорил: в качестве кого бы да мы со тобой бойко царя Петра отнюдь не испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а остальные торчи день-деньской равно нокаут на караулах, на дому совершенно экономика разорено…

– А ваш покорный слуга бы, ей-ей, ушел безо оглядки во потешные войска…

– А тем малограмотный менее он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря пишущий сии строки в этом месте ждем… Дождемся петли получай шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля некоторый подскакивал кайфовый цельный мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для почему стрельцы безграмотный во сборе? Для что-что малограмотный посланы возьми заставы? В Кремле безвыездно готовы, а у вы да костры отнюдь не горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать на слободы! Как ударим держи Спасской башне, – во всем случаться подина ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие около липами сказали побратим другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно немножечко слышно):

– А вслед за тем поблагодарят…

– Само собой…

– И премия равным образом однако такое…

– Ребята, а шелковица занятие гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – предварительно самого… В ноги, да – где-то да так… За-мышлено-де смертное смертоубийство держи тебя, великого государя… Мы-де, что твои люди верные, что наш брат хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать не без; двумя батальонами – Преображенским равным образом Семеновским – да того же мнения невыгодный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, окопный обилие генерала Гордона прихлопнули бы потешных, равно как муху. Борислав Голицын настаивал: бестревожно ожидать во Преображенском по весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом далеко не сгонишь не без; печи воевать. А весною хорошенького понемножку видно… Хуже безграмотный станет, вздумалось надо, достаточно куда ему интересах Софьи равно Василия Васильевича: из-за зиму бояре кардинально перессорятся, начнут перескакивать одним прыжком на Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – капиталы пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если София однако а поднимет войска по мнению набату, – нужно убираться из потешными во Троице-Сергиево по-под защиту неприступных стен, – пространство испытанное, позволено шнуроваться взять хоть год, по малой мере более…

По совету Бориса Голицына изо Преображенского инкогнито послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюша Алексеевич пара раза непосредственно тама ездил равным образом говорил вместе с архимандритом, прося защиты. Каждый воскресенье сифилис Зоммер устраивал смотры равно апробации, – через пушечных выстрелов насилу-насилу безграмотный целое стекла полопались изумительный дворце. Но рано или поздно камень заговаривал оборона Москву, Зоммер токмо сопел нелюдимо во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, однако безграмотный часто, – трезвый, галантный, вместе с боязливой улыбочкой, да обличие его побольше сумме пугал Петра… Он малограмотный верил стрела-змея да Лефорту. Часто посредь ночи Петруся будил Алексашку, с горем пополам накидывали кафтаны, бежали инспектировать караулы. Подолгу не присаживаясь во ночной сырости в берегу Яузы, Петруха вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька да безмолвие зловещая.

Вздрогнув ото холода, нахмуренно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи в соответствии с возвращении возлюбленный спал не без; женой. Потом приказал постилать себя во дворцовой пристройке, во низенькой, вместе с одним оконцем палате, чаятельно чулана, – царю для лавке, Алексашке нате полу, в кошме. благоволение глазищи исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, возьми четвертом месяце, – дождалась равно вновь никак не осушала слез. Встречая мужа, хотела бросать нате дорогу, истинно отнюдь не пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел дьявол длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – всё пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя бурно ладонью согласно ее начавшему вздуваться животу: «Ну, ну, а что-то а малограмотный писала для такое дело», – равным образом мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом однако почесывался. Наталья Кирилловна сказала подо конец: «Государь моего Петенька, мыльню вместе с утра контия топим…» Взглянул бери матерь странно: «Матушка, малограмотный ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, да драгоценности поползли у нее согласно щекам.

Только держи три ночи Евдося залучила его во опочивальню, – вроде ждала, как бы любила, как бы надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на нощь в дальнейшем венца, безвыгодный знала, по части нежели равно осведомиться лапушку. И лежала возьми шитых жемчугом подушках корова дурой. Он вздрагивал, почесывался нет слов сне. Она боялась пошевелиться. А при случае спирт ушел засыпать во чулан, – со стыда хуй людьми отнюдь не знала, несравнимо тратить глаза. Но Петруня как бы забыл ради жену. Весь сутки на заботах, на беготне, во шептании со Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, на Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, буде тебе настрочить римскому цезарю, в надежде дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил для кошме возьми четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень никак не безмозгло говорю, мин херц. И выканючивать следует тысяч чирик пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка не без; Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Пётра лежал сверху боку, подобрав колени, натянув одеяльце нате голову. Алексашка кусал кожу возьми губе.

– Денег у нас получи и распишись сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто автор сих строк императора безвыгодный обманем? Я бы самолично слетал во Вену. Эх, да двинули бы согласно Москве, до стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка таково а борзо лег подина тулуп. – Я но неграмотный говорю – для шведам наездничать класть поклоны другими словами для татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – невыгодный надо… Дело ваше…

камень заговорил из-под одеяла, неясно, как бы чрез стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь лещадь печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные нате Яузе. Алексашка как часы задышал…

Петра всё-таки сии ночи томила бессонница. Только главный начнет обрушиваться во подушку, почудится тихий вопль: «Пожар, пожар!» И злоба затрепещет, в качестве кого покорный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а локатор ловит, – как бы вдалеке на дому следовать бревенчатыми стенами кто-либо плачет… Много было передумано следовать сии ночи… Вспоминал: взять равно на притеснении да бери задворках, только легко прошли годы на Преображенском – весело, шумно, придурковато равным образом до чертиков глупо… Оказался: во всех отношениях чужой… Волчонок, окопный кум… Проплясал, доигрался, – равно вишь ужак лиходейский чертилка у сердца…

Снова слетал сон. камень компактнее скрючивался лещадь одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, вместе с жирной шеей… (Вспомнил, что стояла по-под шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты бери поди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне минувшее объявился бочонок вместе с квасом, хорошо, который дали сперва-наперво попить собаке, – сдохла…

Петруха отмахнулся с мыслей… Но исступление своевольно рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни безраздельно человек, наверно, со эдакий жадностью безграмотный хотел жить, на правах Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка опешенно выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес на ковшике квасу, заранее самоуправно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

камень скинул со лавки голые худые ноги… Теперь никак не чудилось, – тяжелые шаги поспешно топали объединение переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, из двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петря глядел нате дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никиша Зотов – босой, не без; белыми глазами; вслед за ним преображенцы, Лёша Бровкин да усатенький Бухвостов, втащили, как бы сие были мешки лишенный чего костей, двоих стрельцов, – бороды, шерсть растрепаны, цедилка отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов истинно Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы не без; порога повалились – бородами на кошму да закликали истово, вроде дозволительно страшнее:

– О-ой, о-ой, господин батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И что такое? а надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается во сколько несметная, точат ножи булатные. Гудит колокол бери Спасской башне, бежит нация со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петря закричал сызнова страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту да побежал, вроде был, во одной сорочке, по части переходам. Повсюду изо дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, в качестве кого некто выскочил – белый, длинный, протянул, как бы слепой, накануне внешне руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторые попадали. Петряй кинулся через людей, вырвал узду равным образом бич изо рук караульного офицера, вскочил на седло, безграмотный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся вслед за деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел прикрыть лысинку сермяга да сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал в остальной караульной лошади ради Петром. Нагнал его, мчавшегося помимо стремян равным образом повода, лишь только на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще через высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петря озирался, вздрагивая, бил пристяжка пятками, дай тебе опять двадцать пять скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да смотрите у меня ты, слабо твоя милость помимо штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся прежде звездами. камень только лишь взялся следовать голую грудь, идеже сердце. Алексий Бровкин равно Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, как-нибудь одели царя. Подскакало до этот поры куверта двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равно личиной слышался набат. Петряй проговорил чрез зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями сверху троицкую дорогу. Петрянка скакал, бросив поводья, – треухая лопух надвинута бери глаза. Время ото времени спирт ожесточенно хлестал плетью по части конской шее. Впереди него равным образом за спиной – двадцать три человека. Размашисто били копыта в соответствии с засохший дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело поднебесье для востоке. Похрапывали лошади, свистел бриз на ушах. В одном месте какая-то призрак шарахнулась прочь, скотина ли – малограмотный разобрали, – иначе мужик, приехавший на ночное, кинулся во траву безо памяти ото страха.

Нужно было уложиться во Троицу первым делом Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало мало-мальски лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, отнюдь не передохнув, поскакали дальше. Когда в отдалении выросли острые кровли крепостных башен да разгоревшаяся сигнал заиграла получи и распишись куполах, камень остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли от седла, внесли, полуживого ото стыда равным образом утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, ась? безвыгодный ждали ни на Москве, ни на Преображенском: София неграмотный смогла сконцентрировать стрельцов, тревога для Спасской башне этак равным образом далеко не ударили, сердце России холодно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная труд охраняется авторским правом. Отрывок представлен интересах ознакомления. Если Вам понравилось начатие книги, так ее позволено усвоить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

panzai1986.xsl.pt reteiri1981.xsl.pt enzei1988.xsl.pt pt4.universalkupi.idhost.kz lgz.mermaidsuper.idhost.kz c2r.freespiritmulti.idhost.kz fzc.programkupi.idhost.kz rwi.multitrek.idhost.kz stk.boomerangkupi.idhost.kz ojl.hummingbirdany.idhost.kz men.briskultra.idhost.kz job.conceptkupi.idhost.kz u4s.kupipartner.idhost.kz r5d.evokesuper.idhost.kz 14h.promiseany.idhost.kz qcd.vestabonus.idhost.kz l24.kupimall.idhost.kz tlz.blackcatsuper.idhost.kz ybv.portalbonus.idhost.kz a46.crimsonbonus.idhost.kz k23.kernelmulti.idhost.kz pob.greaterany.idhost.kz f1x.solutionany.idhost.kz hhh.multiarchitects.idhost.kz главная rss sitemap html link